Иван Дмитриев, юноши-фавориты и однополое влечение в баснях «Два голубя» и «Два друга»

Друг Карамзина и Державина, министр юстиции и автор басен, где дружба превращается в мужскую любовь.

26.11.2025

Редакция

Иван Иванович Дмитриев вошёл в историю как один из заметных поэтов-сентименталистов рубежа 18–19 веков и одновременно как государственный деятель, достигший должности министра юстиции при Александре I. В официальной биографии он предстает строгим и рациональным администратором. При этом источники и мемуарная традиция указывают на то, что в его окружении регулярно появлялись молодые одарённые юноши. Холостая жизнь, слухи о характере его привязанностей и отсутствие публичных скандалов формируют образ человека, чья частная биография могла быть сознательно оберегаема от огласки, но всё же читается в косвенных свидетельствах.

Одновременно Дмитриев был известен как литератор и переводчик, широко читаемый в дворянской среде. В переводах и переработках он нередко отступал от исходного текста. Особенно показателен 1795 год, когда в двух баснях Лафонтена — «Два голубя» и «Два друга» — Дмитриев, изменяя оригинал, фактически превратил сюжеты о «дружбе» в произведения с заметным гомоэротическим подтекстом. Полные тексты обеих басен приведены в конце страницы.

Биография и контекст эпохи

Иван Иванович Дмитриев происходил из старинного дворянского рода Дмитриевых, выводившего своё происхождение от смоленских князей. Его мать принадлежала к влиятельной и обеспеченной семье Бекетовых. Будущий поэт родился 21 сентября 1760 года в отцовском имении — в селе Богородском близ Сызрани. Начальное образование он получил дома; затем несколько лет учился в частном пансионе в Симбирске, после чего вновь продолжил обучение под руководством отца.

Среди чтения Дмитриева особенно выделялись «Приключения маркиза Г.» Прево. Однако пятый и шестой том в переводе до Симбирска не дошли, и Дмитриев обратился к оригиналу. Сначала он читал по-французски со словарём, а затем постепенно достиг свободного владения языком.

Юность Дмитриева пришлась на сложный исторический период. Во время восстания Пугачёва семья покинула имение и переехала в Москву. Финансовые затруднения вынудили отца определить сыновей на военную службу. В 1772 году Дмитриева записали рядовым в лейб-гвардии Семёновский полк. Лейб-гвардия была привилегированной частью российской армии и выполняла не только военные, но и придворные функции. Впоследствии отец привёз Дмитриева в Санкт-Петербург. Там он окончил полковую школу и получил первые офицерские чины.

Служба Дмитриева в Семёновском полку получила отражение в мемуарах современников. Филипп Вигель оставил о нём следующую характеристику:

«Когда при вступлении на престол Павел наследника своего [Александра] сделал шефом Семеновского полка, Иван Иванович Дмитриев был в нем капитаном. Мужественная красота его поразила юношу; остроумие его забавляло и пленяло однополчан, тогда как в то же время какая-то природная важность в присутствии его удерживала лишние порывы их весёлости: они почтительно наслаждались им».

— Ф. Ф. Вигель, «Записки»

Литературные способности Дмитриев проявил рано. Уже в 1777 году, находясь под влиянием журналиста и издателя Николая Новикова, он начал писать стихи, преимущественно сатирические. Позднее часть ранних опытов он уничтожил. В 1783 году Дмитриев познакомился с Николаем Карамзиным, который приходился ему дальним родственником; вскоре Карамзин стал его близким другом.

К концу 1780-х годов Дмитриев вошёл в круг литераторов. В 1790 году он сблизился с Гавриилом Державиным, познакомился с Денисом Фонвизиным и другими писателями. В 1791 году Карамзин опубликовал в «Московском журнале» зрелые произведения Дмитриева. Среди них была песня «Голубок» («Стонет сизый голубочек»), которая быстро стала популярной и вскоре получила музыкальное переложение.

▶️ «Стонет сизый голубочек» (YouTube)

Дом Дмитриева стал местом встреч молодых авторов. У него бывал начинающий баснописец Иван Крылов. Дмитриев внимательно прочитал его первые тексты и прямо указал на наиболее подходящее направление, заметив, что басни и составляют его подлинное призвание. После этого Крылов стал постоянно работать в данном жанре. Позднее, в 1809 году, Дмитриев встретил юного Александра Пушкина и содействовал его поступлению в Царскосельский лицей.

Служебная карьера Дмитриева также складывалась успешно. По приглашению императора Александра I в 1806 году он занял должность сенатора. В 1810 году Дмитриев был назначен министром юстиции. На этом посту он стремился упорядочить судебную систему: сокращал число судебных инстанций и работал над ускорением делопроизводства. Он строго придерживался служебных правил и избегал придворных интриг, что неизбежно приводило к конфликтам с влиятельными чиновниками. В итоге постоянные жалобы стали причиной его отставки, которую Александр I принял с видимым сожалением.

После ухода со службы Дмитриев поселился в Москве, неподалёку от Патриарших прудов. Здесь он возглавил комиссию, занимавшуюся помощью горожанам, пострадавшим от пожара 1812 года. За эту работу он был удостоен чина действительного тайного советника и ордена святого Владимира I степени. На этом его государственная карьера фактически завершилась.

Современники отмечали в нём своеобразное сочетание строгости и типично барского русского уклада. Тот же Вигель писал:

«Как во всяком необыкновенном человеке, было в нем много противоположностей: в нем все было размеренно, чинно, опрятно, даже чопорно, как в немце; все же привычки, вкусы его были совершенно русского барина: квас, пироги, паче всего малина со сливками были его наслаждением. Любил он также и шутов, но в них посвящал обыкновенно чванных стихоплетов. Многие почитали его эгоистом потому, что он был холост и казался холоден. Любил он немногих, зато любил их горячо; прочим всегда желал он добра; чего требовать более от человеческого сердца?»

— Ф. Ф. Вигель, «Записки»

В последние годы жизни Дмитриев почти не покидал Москву. Он занимался переработкой ранних произведений и работал над мемуарами под названием «Взгляд на мою жизнь». Иван Иванович Дмитриев умер в Москве 15 октября 1837 года. Похоронен он был на Донском кладбище.

«Портрет И.И. Дмитриева», Дмитрий Левицкий, 1790-е годы.

Возможная гомосексуальность Дмитриева

В эпоху правления Александра I в высшем обществе существовала скрытая терпимость к однополым связям. Такие отношения не становились предметом публичного обсуждения, однако в частных разговорах о них знали и говорили. Современникам, в частности, были известны гомосексуальные склонности некоторых влиятельных сановников; среди них называли и министра духовных дел князя Александра Голицына.

В аристократической среде однополые отношения нередко сочетались с практиками покровительства. Вельможи продвигали молодых фаворитов, содействовали их карьере, а общество относилось к этому с иронией, стараясь при этом избегать громких скандалов. Дмитриев, судя по свидетельствам, действовал сходным образом. При этом открытых конфликтов или официальных обвинений, связанных с его личной жизнью, не зафиксировано.

В период руководства Министерством юстиции Дмитриева, по воспоминаниям современников, чаще всего окружали молодые и привлекательные помощники. Наиболее выразительное свидетельство оставил Вигель, описав первые недели пребывания Дмитриева в должности министра следующими словами:

«Не прошло месяца, как Дмитриев назначен министром юстиции и скоро прибыл в Петербург; и он прибыл, не один, а привел с собою немногочисленную, но избранную дружину. Его сопровождали три юноши, Милонов, Грамматик и Дашков; первые два были только что поэтами, последний тем, чем бы только захотел он быть».

— Ф. Ф. Вигель, «Записки»

Прямых свидетельств самого Дмитриева или документов, однозначно подтверждающих его гомосексуальные связи, не сохранилось. Тем не менее многочисленные косвенные упоминания современников позволяют предполагать у него гомоэротические склонности. Также известно, что Дмитриев никогда не состоял в браке.

В другом рассказе Вигель приводил историю, показывающую, насколько маловероятной для современников казалась мысль о любовной связи Дмитриева с женщиной:

«Дмитриев был приятелем Северина и еще более жены его, гораздо умнее и просвещеннее мужа своего. Из этого заключали, что он был ее любовником, и даже приписывали ему родительские права на рожденного от нее сына, хотя она была горбата и настоящий урод. Это была сущая ложь, а не клевета: ибо Дмитриева никто не думал осуждать за такое молодечество».

— Ф. Ф. Вигель, «Записки»

В целом данный эпизод отражает распространённое представление того времени: слухи о романах Дмитриева с мужчинами воспринимались заметно более правдоподобными, чем предположения о его связях с женщинами.

Однополое влечение в поэтике Дмитриева

Основным источником косвенных сведений о возможной гомосексуальности Дмитриева остаются его собственные произведения. В большинстве стихотворений поэт сохранял внешне безупречный образ и опирался на сентименталистские литературные нормы. Его лирический герой обычно тосковал по условной даме сердца, традиционно именуемой Хлоей или Филлидой. Однако подобная манера не обязательно свидетельствует о лицемерии: в начале 19 века двойная жизнь воспринималась как достаточно распространённое явление.

В ту эпоху переводная литература нередко становилась удобным пространством для выражения подавленного однополого влечения. Владевшие французским и немецким языками представители российской элиты могли скрывать собственные смыслы в тексте, который формально считался чужим. Перевод позволял передавать дополнительные оттенки смысла и эмоции, оставаясь под защитой оригинального произведения.

Профессор переводоведения Сергей Тюленев в исследовании «Перевод как контрабанда» сравнил переводы басен Дмитриева с тайным провозом запрещённого товара. Внешне такие тексты выглядят привычно и сдержанно, но внутри содержат новые смысловые акценты, отсутствующие в иностранном оригинале. В подобных случаях переводчик активно вмешивался в материал: перераспределял интонации, менял образы и добавлял собственное отношение к происходящему. При этом Дмитриев, по выражению исследователя, как будто оставался в тени. Его участие нигде прямо не обозначалось, однако внимательный читатель мог уловить присутствие автора в стилистике и выборе деталей. В результате перевод становился оболочкой, позволяющей поэту обходить цензурные и социальные ограничения.

Особенность поэзии Дмитриева состоит и в том, что мир его произведений почти полностью заселён мужскими персонажами. Это особенно заметно там, где автор свободен в выборе героев. Так, в подражании «Голубок», созданном по мотивам античного поэта Анакреонта, писавшего, в том числе, о любви между мужчинами, выбор источника не выглядит случайным. В этом стихотворении герой беседует с голубком, которого называет «прекрасным» и «душистым, как роза». Птица сообщает, что богиня Венера подарила её Анакреонту за стихи, и теперь она приносит письма от поэта его любимому мальчику Батиллу. Голубь также признаётся, что не хочет принимать свободу, которую предлагает хозяин, поскольку предпочитает оставаться рядом. Единственная женская фигура в тексте — Венера — представлена как абстрактный мифологический символ любви.

Другим примером считают обработку фрагмента из поэмы Макферсона «Любовь и дружество». Дмитриев описал дружбу двух юношей, влюблённых в одну девушку. Со временем один из них просит друга убить его, поясняя, что «так жить» больше не может. В финале оба героя погибают вместе, подчёркивая, что их «дружба» оказывается важнее любви к женщине.

Наконец, при внешней публичной приверженности гетеросексуальному образу в творчестве Дмитриева есть два произведения, близкие к относительно прямому выражению чувств. Речь идёт о переработанных им баснях француза Лафонтена — «Два голубя» и «Два друга». У Лафонтена это истории о дружбе, однако у Дмитриева они приобретают более выраженный гомоэротический оттенок и превращаются в описания романтической привязанности между двумя мужчинами.

Басня «Два голубя» с гомоэротическим подтекстом

Басня «Два голубя» Дмитриева представляет собой перевод произведения Жана де Лафонтена «Les deux Pigeons». Для Дмитриева фигура французского баснописца, вероятно, ассоциировалась с философией вольнодумцев, которой были свойственны стремление к свободе и критика социальных условностей. Одновременно имя Лафонтена могло служить надёжным прикрытием, поскольку французский автор давно вошёл в круг признанной классики.

Возникает вопрос, почему Дмитриев, выбирая лишь отдельные произведения Лафонтена, обратился именно к этим двум басням, а не к другим текстам. Чтобы прояснить возможные причины его интереса, уместно кратко пересказать фабулу первой басни. В центре сюжета — два голубя, давно живущие вместе и сильно привязанные друг к другу. Одного утомляет однообразная жизнь, и он решает отправиться путешествовать. Другой умоляет его не улетать, опасается разлуки и возможных бед, но безуспешно. Путешественник вскоре сталкивается с чередой опасностей: его застигла гроза, затем он запутался в сети, едва избежал удара сокола, повредил крыло, а после мальчик кинул в него камень. Измученный и почти увечный, голубь в конце концов возвращается домой. Автор завершает басню моралью о том, что людям, связанных любовью, не стоит искать счастья в дальних странствиях, потому что рядом с любимым человеком каждый прожитый миг уже наполняется новым смыслом.

Перевод Дмитриева местами приближается к подражанию: он заметно расширяет сюжет, что может указывать на личную вовлечённость переводчика в историю. У Лафонтена насчитывается 83 строки, тогда как русская версия достигает 106 строк и включает множество добавочных деталей. Показателен уже зачин басни: вместо лаконичной фразы о том, что «два голубя любили друг друга нежной любовью», у Дмитриева появляется развёрнутое описание их совместной жизни: «два голубя друзьями были, издавна вместе жили; и кушали, и пили».

Переводчик изменяет и тональность повествования. В оригинале навязчивый путешественник слышит укор в форме вежливого французского обращения «vous» и нейтрального слова «frère». В русском тексте появляется более личное обращение на «ты» и уменьшительное «братец мой»: «О, милый братец, чем меня ты поразил! Легко ль в разлуке быть!.. Тебе легко, жестокой! Я знаю; ах! а мне… я, с горести глубокой, и дня не проживу…». Реплики при этом становятся длиннее и эмоционально насыщеннее.

Русская версия в целом звучит экспрессивнее оригинала. Так, французское выражение imprudent voyageur, то есть «неосторожный путешественник», Дмитриев передаёт сочетанием «безумец» и «затейник». Даже сцена прощания приобретает иной оттенок: по-французски голуби плачут и говорят друг другу adieu, то есть «прощай». В переводе они вообще ничего не произносят. Вместо формальных слов, которые плохо сочетаются с драматизмом разлуки, птицы смотрят друг на друга, касаются клювами, вздыхают и расстаются.

Особого внимания заслуживает «женская линия» в этой, на первый взгляд, сугубо мужской истории. В исходной басне присутствует третий голубь-самец, которого путешествующий голубь встречает возле рассыпанной пшеницы. В переводе Дмитриева этот персонаж превращается в голубку. Далее по сюжету путник попадает в ловушку, и именно голубка в поле служит приманкой. Тем самым в русском тексте роль приманки выполняет уже женский персонаж. Это заставляет задуматься о намерениях переводчика: стремился ли он сделать эпизод более привычным для читателя или же подобной заменой выразил собственное отношение к женским образам.

Ещё одна женская фигура появляется в качестве возлюбленной рассказчика. Она безымянна и принадлежит к условному поэтическому типу, напоминающему Хлою, Лизу, Венеру или Фортуну из других стихотворений Дмитриева, где изображается идиллическая, хотя и довольно пресная, любовь между мужчиной и женщиной. На этом фоне особенно выделяется пара двух голубей-самцов, живущих «издавна вместе», чья история, как ни прячь её под видом басни, настойчиво читается как нежный и предельно «очеловеченный» роман.

Басня «Два друга»: идеализированная мужская близость

Басня «Два друга» также представляет собой перевод Лафонтена. В центре сюжета — двое друзей, связанных настолько тесно, что они почти не расставались и, по словам повествователя, постоянно думали об одном и том же. Однажды одному из них приснилось, что товарищ печален. Испугавшись, он среди ночи прибежал к другу, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Проснувшийся решил, что случилась настоящая беда, и сразу предложил любую помощь: деньги, оружие или любое действие, которое могло бы его выручить. Лишь затем первый признался, что никакой беды нет: ему просто приснился тревожный сон, и он, встревоженный, поспешил проверить, всё ли благополучно.

Сопоставление русского текста с французским оригиналом показывает, что Дмитриев активно вмешивается в повествование: уточняет детали и придаёт интонации большую эмоциональность и искренность. В результате басня приобретает черты почти лирического стихотворения.

Одним из заметных сдвигов становится устранение сказочной рамки, присутствующей у Лафонтена. У французского автора действие происходит в стране Мономотапа — вымышленной экзотической локации. В версии Дмитриева это название отсутствует. Переводчик ограничивается неопределённым вступлением: «Уж давно, где — неизвестно, / Жили два друга…». Таким образом, басня перестаёт отсылать к условно далёкому миру и приобретает более универсальный характер.

Тему близости героев Дмитриев развивает шире, чем Лафонтен. Во французском тексте она сформулирована кратко: «Всё, что принадлежало одному, принадлежало и другому; / друзья той страны / ценятся, говорят, больше, чем в нашей». В русском переводе эта мысль превращается в развернутое описание. Дмитриев пишет о том, что друзья «одну имели мысль, одно они любили / И каждый час / Друг с друга не спускали глаз; / Всё вместе; только ночь одна их разводила; / Но нет, и в ночь душа с душою говорила». В итоге три строки Лафонтена у него превращаются в пять эмоционально насыщенных строк.

Такое расширение делает образ дружбы более конкретным и субъективным. В версии Дмитриева взаимность выходит за рамки повседневной близости: связь между героями продолжается даже ночью, «душа с душою» говорит во сне. Кроме того, переводчик отказывается от контраста, заданного оригиналом. Лафонтен противопоставляет «ту страну» и «нашу», подчёркивая, что пример столь тесной дружбы редко встречается «у нас». Дмитриев это противопоставление опускает. Вместо вывода о невозможности подобной дружбы «в нашей стране» он предпочитает дольше описывать совместную жизнь друзей, как будто сосредотачиваясь на образе идеальной мужской дружбы.

Параллельно Дмитриев убирает детали, которые считает лишними, и делает сюжет более динамичным. В его версии исчезает вопрос Лафонтена: «Кто из них любил сильнее, как тебе кажется, читатель?». На первый план выходит взаимность чувств, а не сопоставление степени привязанности.

Сходные изменения заметны и в морали. У Лафонтена она выдержана в галантно-рыцарской манере: «Какое утешение — иметь настоящего друга; / он ищет ваши нужды в глубине вашего сердца; / он избавляет вас от стыда / открывать их ему самому; / одна мысль, пустяк, что угодно пугает его, / когда речь идет о том, кого он любит.» Дмитриев убирает эту стилистическую изящность и делает вывод менее отвлечённым. Вместо общего рассуждения об «утешении» он показывает, что именно делает настоящий друг, и передаёт это ярче — через конкретные модели поведения. Финал («Друг в сердце, друг в уме — и он же на устах!») оформляется как афористическая формула. Дмитриев настаивает на идее, что один друг должен быть полностью открыт и доступен другому.

Эмоциональность Дмитриева проявляется и на уровне пунктуации. Там, где у Лафонтена нет ни одного восклицательного знака, в русском переводе их шесть. Во французском тексте преобладают длинные, размеренные фразы. У Дмитриева, особенно в эпизоде ночного визита, появляются короткие, почти сценические реплики. Он даже использует одно незаконченное предложение, чтобы усилить впечатление естественной устной речи. Также в русском тексте герои обращаются друг к другу на «ты», тогда как в оригинале используется более формальное «vous».

Дмитриев меняет и, на первый взгляд, второстепенную деталь, однако этот сдвиг заметно влияет на общий тон истории. У Лафонтена разбудивший друга герой предлагает три варианта помощи: деньги на случай проигрыша в азартной игре, свою руку с мечом, если товарища кто-то обидел, и красивую рабыню, предполагая, что друг устал от одиночества. Дмитриев сохраняет только два первых варианта и исключает третий.

Таким образом, в переводе басни Лафонтена Дмитриев вновь — незаметно, «контрабандой» — вводит в текст собственное мировосприятие. Он наполняет произведение, изначально свободное от гомосексуальных подтекстов, элементами собственной сексуальной идентичности. Эти элементы проявляются не напрямую, а через небольшие смещения, недоговорённости и усиления, которые в совокупности заметно меняют смысловую и эмоциональную структуру басни.

***

Большинство исследователей ЛГБТ-истории и литературы сходятся во мнении, что Дмитриев, вероятнее всего, был гомосексуален или бисексуален, однако сам этого никогда не проявлял публично. С одной стороны, он занимал высокую государственную должность и пользовался признанием как литератор. С другой стороны, ему приходилось скрывать личную жизнь от общества, что для его эпохи было характерным и во многом неизбежным.

Внешне Дмитриев следовал принятым нормам, однако, по мнению исследователей, сумел оставить потомкам своеобразное «шифрованное» признание, скрытое в его переводных стихотворениях.

Общую оценку его литературного значения выразил Филипп Вигель:

«Как стихотворец, будет всегда занимать он на русском Парнасе замечательное место. До него светские люди и женщины не читали русских стихов или, читая, не понимали их».

— Ф. Ф. Вигель, «Записки»

Два друга

Давно уже, давно два друга где-то жили,

Одну имели мысль, одно они любили

И каждый час

Друг с друга не спускали глаз;

Всё вместе; только ночь одна их разводила;

Но нет, и в ночь душа с душою говорила.

Однажды одному приснился страшный сон;

Он вмиг из дому вон,

Бежит встревоженный ко другу

И будит. Тот вскочил.

«Какую требуешь услугу? —

Смутясь, он говорил. —

Так рано никогда мой друг не пробуждался!

Что значит твой приход? Иль в карты проигрался?

Вот вся моя казна! Иль кем ты огорчен?

Вот шпага! Я бегу — умру иль ты отмщен!»

— «Нет, нет, благодарю; ни это, ни другое, —

Друг нежный отвечал, — останься ты в покое:

Проклятый сон всему виной!

Мне снилось на заре, что друг печален мой,

И я… я столько тем смутился,

Что тотчас пробудился

И прибежал к тебе, чтоб успокоить дух».

Какой бесценный дар — прямой, сердечный друг!

Он всякие к твоей услуге ищет средства:

Отгадывает грусть, предупреждает бедства;

Его безделка, сон, ничто приводит в страх,

Друг в сердце, друг в уме — и он же на устах!

<1795>

Два голубя

Два Голубя друзьями были,

Издавна вместе жили,

И кушали, и пили.

Соскучился один всё видеть то ж да то ж;

Задумал погулять и другу в том открылся.

Тому весть эта острый нож;

Он вздрогнул, прослезился

И к другу возопил:

«Помилуй, братец, чем меня ты поразил?

Легко ль в разлуке быть?.. Тебе легко, жестокой!

Я знаю; ах! а мне… я, с горести глубокой,

И дня не проживу… к тому же рассуди,

Такая ли пора, чтоб в странствие пускаться?

Хоть до зефиров ты, голубчик, погоди!

К чему спешить? Еще успеем мы расстаться!

Теперь лишь Ворон прокричал,

И без сомнения — страшуся я безмерно! —

Какой-нибудь из птиц напасть он предвещал,

А сердце в горести и пуще имоверно!

Когда расстанусь я с тобой,

То будет каждый день мне угрожать бедой:

То ястребом лихим, то лютыми стрелками,

То коршунами, то силками —

Всё злое сердце мне на память приведет.

Ахти мне! — я скажу, вздохнувши, — дождь идет!

Здоров ли-то мой друг? не терпит ли он холод?

Не чувствует ли голод?

И мало ли чего не вздумаю тогда!»

Безумцам умна речь — как в ручейке вода:

Журчит и мимо протекает,

Затейник слушает, вздыхает,

А всё-таки лететь желает.

«Нет, братец, так и быть! — сказал он. — Полечу!

Но верь, что я тебя крушить не захочу;

Не плачь; пройдет дни три, и буду я с тобою

Клевать

И ворковать

Опять под кровлею одною;

Начну рассказывать тебе по вечерам —

Ведь всё одно да то же приговорится нам, —

Что видел я, где был, где хорошо, где худо;

Скажу: я там-то был, такое видел чудо,

А там случилось то со мной,

И ты, дружочек мой,

Наслушаясь меня, так сведущ будешь к лету,

Как будто бы и сам гулял по белу свету.

Прости ж!» — При сих словах

Наместо всех увы! и ах!

Друзья взглянулись, поклевались,

Вздохнули и расстались.

Один, носок повеся, сел;

Другой вспорхнул, взвился, летит, летит стрелою.

И, верно б, сгоряча край света залетел;

Но вдруг покрылось небо мглою,

И прямо страннику в глаза

Из тучи ливный дождь, град, вихрь, сказать вам словом —

Со всею свитою, как водится, гроза!

При случае таком, опасном, хоть не новом,

Голубчик поскорей садится на сучок

И рад еще тому, что только лишь измок.

Гроза утихнула, Голубчик обсушился

И в путь опять пустился.

Летит и видит с высока

Рассыпанно пшено, а возле — Голубка;

Садится, и в минуту

Запутался в сети; но сеть была худа,

Так он против нее носком вооружился;

То им, то ножкою тянув, тянув, пробился

Из сети без вреда,

С утратой перьев лишь. Но это ли беда?

К усугубленью страха

Явился вдруг Соко́л и, со всего размаха,

Напал на бедняка,

Который, как злодей, опутан кандалами,

Тащил с собой снурок с обрывками силка.

Но, к счастью, тут Орел с широкими крылами

Для встречи Сокола спустился с облаков;

И так, благодаря стечению воров,

Наш путник Соколу в добычу не достался,

Однако всё еще с бедой не развязался;

В испуге потеряв и ум и зоркость глаз,

Задел за кровлю он как раз

И вывихнул крыло; потом в него мальчишка —

Знать, голубиный был и в том еще умишка —

Для шутки камешек лукнул

И так его зашиб, что чуть он отдохнул;

Потом… потом, прокляв себя, судьбу, дорогу,

Решился бресть назад, полмертвый, полхромой;

И прибыл наконец калекою домой,

Таща свое крыло и волочивши ногу.

О вы, которых бог любви соединил!

Хотите ль странствовать? Забудьте гордый Нил

И дале ближнего ручья не разлучайтесь.

Чем любоваться вам? Друг другом восхищайтесь!

Пускай один в другом находит каждый час

Прекрасный, новый мир, всегда разнообразный!

Бывает ли в любви хоть миг для сердца праздный?

Любовь, поверьте мне, всё заменит для вас.

Я сам любил: тогда за луг уединенный,

Присутствием моей подруги озаренный, .

Я не хотел бы взять ни мраморных палат,

Ни царства в небесах!.. Придете ль вы назад,

Минуты радостей, минуты восхищений?

Иль буду я одним воспоминаньем жить?

Ужель прошла пора столь милых обольщений

И полно мне любить?

<1795>

📣 Подпишитесь на наш канал в Телеграме!

🇷🇺 Этот материал входит в серию статей «ЛГБТ–история России»:

Литература и источники

Baer B. J. Russian gay and lesbian literature. 2014. [Baer B. J. – Русская гей- и лесбийская литература]
Дмитриев И. И. Басни («Два голубя», «Два друга»). 1800-е гг.
Tyulenev S. Translation as smuggling. 2010. [Tyulenev S. – Перевод как контрабанда]
Вигель Ф. Ф. Записки. 1864.

Теги:

Россия

Квирография