Возможная гомосексуальность великого князя Николая Михайловича из семьи Романовых

Николай Михайлович был едва ли не единственным Романовым, которого высоко оценивали и современники, и историки самых разных политических взглядов — от левых до правых. В императорской семье он выделялся как интеллектуал, всерьёз занимавшийся наукой.

«Белой вороной» великий князь был и по своим убеждениям. Он восхищался Францией и её свободами, выступал за ограничение монархии, конституцию и полноценный парламент, а в 1917 году даже пытался стать депутатом Учредительного собрания.

Прямых документальных подтверждений его гомосексуальности нет. Однако некоторые историки связывают его немедленное вмешательство в дело об убийстве Григория Ефимовича Распутина с принадлежностью к гомосексуальному кругу заговорщиков, хотя другие современные исследователи доказывают, что им двигали сугубо политические мотивы.

Тем не менее косвенные основания для дискуссий о его ориентации действительно существуют. Николай Михайлович никогда не был женат, не оставил наследников, а в зрелом возрасте не имел ни любовниц, ни публично известных романов с женщинами. При этом он отдавал предпочтение мужскому обществу и поддерживал дружеские отношения с известными гомосексуалами, такими как князь Феликс Феликсович Юсупов и учёный Андрей Николаевич Авинов.

В этой статье мы рассмотрим биографию Николая Михайловича, уделив особое внимание его личности, сложным отношениям с семьёй, научным достижениям и обстоятельствам трагической гибели.

Детство на Кавказе и отношения с матерью

Николай Михайлович Романов родился 26 апреля 1859 года в Царском Селе. Он был внуком императора Николая I и старшим сыном великого князя Михаила Николаевича и Цецилии Баденской (Prinzessin Cäcilie von Baden).

В семье мальчика звали «Ники» — как и будущего императора Николая II — или «Бимбо» («детка»). Как вспоминал его брат Александр Михайлович Романов, детское семейное прозвище Бимбо позже стало прочно ассоциироваться со слонёнком из сказки Редьярда Киплинга, который «из любопытства всюду совал свой длинный хобот». Это сравнение метко отражало не только исследовательскую страсть Николая Михайловича, но и его болезненную склонность к сбору светских и политических слухов.

Через три года после рождения первенца Михаил Николаевич получил назначение наместником на Кавказе, где прослужил почти два десятилетия. Ему удалось укрепить лояльность местного населения российской короне и заслужить репутацию человека, глубоко уважавшего кавказские традиции. Руководитель почтовой службы Франсис Фогель (Francis Vogel) вспоминал о нём с теплотой: наместник не держался высокомерно и не смотрел на людей свысока. Эти демократичные манеры, по словам современников, передались и его детям.

У Николая было пятеро младших братьев и сестра Анастасия Михайловна. Детство и юность он провёл в Тифлисе (Тбилиси) и в боржомском имении отца Ликани. Семья жила в окружении южной природы, куда более яркой и разнообразной, чем суровые пейзажи Балтики, что во многом определило развитие детей.

Отношения Михаила Николаевича со старшим сыном оставались ровными: между ними сохранялось почтение, но не было душевной близости. Особой мягкостью отец отличался лишь в общении с единственной дочерью. Иначе складывалась связь Николая с матерью. Перед свадьбой Цецилия перешла в православие и приняла имя Ольга Фёдоровна.

Ольга Фёдоровна обладала острым умом и сильным характером. В семье её воспринимали как человека железной воли — строгую, властную, язвительную и весьма критичную воспитательницу. Хотя она страдала от нервной ипохондрии и постоянно жаловалась на здоровье, именно она задавала тон в доме и доминировала в отношениях. Историки полагают, что именно мать направила старшего сына к серьёзной академической карьере.

Николай был её явным и безусловным фаворитом. Когда ему исполнилось 24 года, Ольга Фёдоровна писала: «Завтра вечером приедет Сандро [младший брат Александр]», добавляя, что откровенно предпочла бы видеть Ники. Любовь Николая к матери была столь же сильной и граничила с болезненной зависимостью, во многом определяя его поступки. Находясь вдали от дома, он писал ей почти ежедневно.

Жизнь вдали от петербургского двора заметно повлияла на мировоззрение семьи Михаила Николаевича (Михайловичей). Внутри династии их нередко называли «либералами». Фогель отмечал, что среди всех сыновей Ники казался ему самым сердечным. Интеллектуальная любознательность юноши проявлялась рано: он постоянно расспрашивал Фогеля об Америке, где тот когда-то жил.

При этом воспитание детей напоминало казарменный режим. Они спали на узких железных кроватях с жёсткими матрацами, вставали в шесть утра, а просьбы «поспать ещё пять минут» строго пресекались. Завтрак состоял лишь из чая, хлеба и масла. Учителя приходили на дом, преподавая науки, иностранные языки и музыку. Одновременно шла суровая военная подготовка: мальчиков обучали фехтованию, верховой езде, обращению с огнестрельным оружием и штыковой атаке.

«Из всех русских владений Кавказ — настолько богатая и интересная страна во всех отношениях. Дай-то Бог, чтобы тебе край сей понравился и оставил бы хорошие впечатления!»

— Великий князь Николай Михайлович Романов в письме к цесаревичу (будущему императору Николаю II)

Внешность и характер: язвительность, интриги и снобизм

Николай Михайлович не обладал той красотой своего младшего брата Александра, хотя придворный канцлер всё же находил его симпатичным. Как и братья, он вырос высоким и носил чёрную бороду, которая с возрастом приобрела цвет железа. В зрелые годы его нередко описывали как грузного человека, однако сохранившиеся фотографии не подтверждают слухов о чрезмерной тучности.

Портрет кисти Марии Этлингер, написанный в 1882 году, показывает привлекательного 23-летнего мужчину с вытянутым лицом. В руке он держит сигарету — привычный аксессуар, с которым он не расставался до конца жизни.

Выдающийся художник и искусствовед Александр Николаевич Бенуа оставил яркий словесный портрет великого князя:

«Высокого роста, чуть сутулый […] красивое, значительное лицо было несколько восточного типа (в иллюстрациях детских сказок такими обычно изображаются всякие татарские ханы или индийские принцы и раджи) […] статная и склонная к полноте, но всё же стройная и очень эффектная фигура…»

— Александр Николаевич Бенуа, «Мои воспоминания»

Этот отчётливо смуглый и горбоносый облик Николай унаследовал от матери. В высшем свете ходили слухи, что её настоящим отцом был не великий герцог Баденский, а еврейский банкир из Карлсруэ по фамилии Хабер. Из-за этих сплетен император Александр III, не скрывавший своего антисемитизма, недолюбливал эту ветвь семьи и за глаза пренебрежительно называл Ольгу Фёдоровну «тётушкой Хабер», а её детей — «Хаберзонами».

От братьев Ники сильнее всего отличался тяжёлым характером. Уже в двадцать с небольшим лет у него появилась привычка отпускать язвительные замечания. Его «сернистый язык» безжалостно проходился по каждому, кто впадал в немилость. Князь сохранил эту манеру на всю жизнь, что изрядно портило ему репутацию. Ровесники его обычно недолюбливали: Николай Михайлович считал своим правом, а порой и обязанностью резко указывать людям на их недостатки.

Одного собеседника он открыто называл уродливым и толстым, другого — бесцветным, третьего — тупоголовым. Его письма к матери пестрят ярлыками: «глупый», «идиот», «невежда». Если он не сомневался в интеллекте собеседника, то бил по его манерам: генерала, вошедшего на званый обед, он сравнил с «хищной птицей», а консервативного политика окрестил «дикарём правого толка». Феликс Феликсович Юсупов вспоминал Ники как болтливого человека, который постоянно говорил то, о чём следовало бы промолчать. Великий князь и сам осознавал свой недостаток:

«Язык у меня без костей. Я способен вспылить и сказать, что думаю».

— Великий князь Николай Михайлович Романов в письме к императору Николаю II (цитируется по книге Джейми Х. Кокфилда «Белая ворона»)

Ещё одной отталкивающей чертой Николая Михайловича была страсть к интригам. О нём говорили, что он плетёт заговоры везде, куда бы ни приезжал. Графиня Мария Эдуардовна Клейнмихель утверждала, что князь обожал сталкивать друзей лбами и получал искреннее удовольствие, когда ему удавалось рассорить старых приятелей или супругов с помощью ядовитых намёков. Можно предположить, что социальная токсичность, снобизм и привычка к интеллектуальному доминированию служили своеобразной защитной бронёй для глубоко одинокого человека, компенсирующего отсутствие собственной семьи.

Несмотря на это, Николай Михайлович поддерживал тёплые отношения с братьями и сестрой. Он любил маленьких детей, и в пожилые годы «дядя Бимбо» проводил много времени с многочисленными племянниками.

В свободное время князь разделял привычные развлечения своего круга. Его часто видели на балах, где он мог танцевать до пяти утра, и, подобно многим Романовым, он страстно увлекался охотой. Ещё одной его слабостью стали азартные игры: Николай с братьями регулярно посещал казино на Французской Ривьере, причём именно он проявлял наибольший азарт, выигрывая и проигрывая колоссальные суммы.

Личная жизнь и возможная гомосексуальность

Вопрос о сексуальной ориентации Николая Михайловича остаётся одним из самых дискуссионных в его биографии. Британский историк Орландо Файджес (Orlando Figes) охарактеризовал убийство Распутина как акт, имеющий черты «гомосексуальной вендетты», подразумевая участие Феликса Юсупова и великого князя Дмитрия Павловича Романова. Хотя сам Николай Михайлович не участвовал в заговоре, некоторые авторы пытались перенести эту мотивацию и на него, намекая на возможную гомосексуальность великого князя.

Однако говорить о её строгой доказанности нельзя; корректнее обсуждать гипотезу о гомосексуальной или бисексуальной составляющей его идентичности, опираясь лишь на косвенные свидетельства.

Главным поводом для подобных предположений традиционно служит то, что Николай Михайлович так и не женился. Разумеется, отсутствие брака не позволяет сделать однозначный вывод об ориентации, но на рубеже 19 и 20 веков статус вечного холостяка в среде великих князей действительно часто воспринимался как своеобразный маркер.

В пользу этой гипотезы говорит и социальный контекст. Князь принадлежал к высшему свету, где тесная мужская дружба и однополая интимность были менее табуированы. Он предпочитал общество мужчин, окружая себя адъютантами, исследователями и коллекционерами. В частности, он дружил и тесно сотрудничал с энтомологом и художником Андреем Авиновым — известным гомосексуалом. Николай Михайлович оказывал ему покровительство и финансировал его научные экспедиции на Памир. Документальных свидетельств того, что их связь выходила за рамки меценатства, нет, однако этот круг общения обеспечивал князю комфортную среду интеллектуальных мужчин со схожими интересами.

При этом политические взгляды нельзя использовать как аргумент при обсуждении сексуальности. Либерализм Николая Михайловича не доказывает его гомосексуальности, что хорошо видно на примере его родственника, великого князя Сергея Александровича: тот придерживался жёстких консервативно-монархических убеждений, однако убедительных исторических свидетельств его влечения к мужчинам сохранилось гораздо больше.

Американский биограф Джейми Х. Кокфилд (Jamie H. Cockfield) категорически отвергал гипотезу о гомосексуальности князя. Свои выводы он строил на фактах ранних гетеросексуальных увлечений Николая. В возрасте двадцати лет тот страстно влюбился в свою двоюродную сестру принцессу Викторию Баденскую (Victoria von Baden). Православная церковь не допускала браков между близкими родственниками, и император Александр II ответил жёстким отказом. По воспоминаниям братьев, этот запрет стал для Николая тяжелейшим ударом, и он поклялся царю, что если ему не позволят жениться на Виктории, он не женится никогда.

Позже он предпринял ещё одну попытку устроить династический союз, увлёкшись Амелией Орлеанской (Amélie d’Orléans), дочерью графа Парижского. Николай написал матери взволнованное письмо, но переписка показывает, что Ольга Фёдоровна решительно отговорила сына от этого шага, вероятно, из-за религиозных разногласий: католическая семья Амелии не желала менять конфессию. Князь покаянно ответил, что ему тяжело отказаться от мысли о браке, но он подчиняется воле матери.

После этих двух случаев Николай Михайлович больше не искал брака. Как писал его брат, Ники навсегда остался холостяком и жил «в своём слишком обширном дворце», окружённый научными книгами, рукописями и богатейшими коллекциями.

По мнению Кокфилда, именно эти два глубоких разочарования заставили Николая Михайловича сублимировать энергию в науку. Однако, заметим, что юношеская клятва «никогда не жениться» могла стать удобным социальным щитом, легитимизирующим его безбрачие в условиях обязательной гетеронормативности двора.

Вторым аргументом против гомосексуальности князя Кокфилд считал использование им грубой гомофобной лексики. В частных разговорах Николай Михайлович пренебрежительно называл брата императрицы Александры Фёдоровны, великого герцога Гессенского Эрнста Людвига, «педерастом». Однако подобные оскорбления не доказывают гетеросексуальности: в ту эпоху обвинение в гомосексуальности служило политическим оружием. К тому же князь ненавидел императрицу и всё её окружение, и этот выпад был способом их унизить. Кроме того, такая риторика нередко отражает интернализованную гомофобию — психологический механизм, с помощью которого человек отводит от себя любые подозрения общества.

Служба в армии и отказ от военной карьеры

Семья Михайловичей вернулась в Петербург весной 1873 года. От великих князей традиционно ожидали военной карьеры, и в юности Николай относился к династической повинности со всей серьёзностью. В восемнадцать лет он уже участвовал в Русско-турецкой войне 1877–78 годов под командованием отца. За храбрость в сражении на Аладжинских высотах юноша получил орден Святого Георгия IV степени. Затем он поступил в Николаевскую академию Генерального штаба и в 1885 году окончил её с отличием по первому разряду. Этому способствовали не только его способности, но и постоянная внутренняя потребность оправдывать завышенные ожидания матери.

После выпуска его зачислили в Кавалергардский полк. Военная карьера развивалась по классическому сценарию: он командовал 16-м гренадерским Мингрельским полком, затем Кавказской гренадерской дивизией, а в 1913 году получил чин генерала от инфантерии.

Однако муштра и армейская рутина всё больше тяготили Николая Михайловича. По словам современников, он настолько превосходил однополчан по уровню умственного развития, что общение с ними не доставляло ему радости. Настоящую свободу он находил лишь в академической тишине кабинетов и в экспедициях. Уже в те годы его первые публикации по энтомологии показали, что коллекционирование бабочек превратилось из простого хобби в серьёзное призвание. В 1904 году князь окончательно оставил строевую службу, перешёл на придворные должности и обосновался в столице.

Коллекционер бабочек при дворе

Почти все мемуаристы сходятся в одном: Николай Михайлович был единственным представителем дома Романовых, оставившим весомый след в мировой фундаментальной науке. Сопоставить с ним по масштабу увлечённости можно было разве что брата Георгия, страстного нумизмата. Князь сумел состояться сразу в двух дисциплинах: науке о насекомых и истории.

Страсть к лепидоптерологии — науке о бабочках — зародилась у него в одиннадцатилетнем возрасте в Боржоми, где он часами ловил насекомых среди богатой кавказской природы. Впоследствии он создал вокруг себя один из главных центров лепидоптерологии в Российской империи.

В 1883 году он начал финансировать издание роскошных научных трудов под французским названием Mémoires sur les Lépidoptères («Мемуары о чешуекрылых»). Николай Михайлович взял на себя все колоссальные расходы: тома отличались дорогим переплётом и высококачественной бумагой, а цветные иллюстрации бабочек выполнялись литографо-офсетной печатью с последующей ручной раскраской каждого изображения. За 17 лет вышло девять томов; восьмой из них стал библиографической редкостью из-за пожара в типографии, уничтожившего часть тиража.

Первый том открывался объёмной статьёй самого Николая Михайловича о чешуекрылых Кавказа, в которой он опубликовал научное первоописание одного из подвидов. Князь спонсировал исследовательские экспедиции по всей империи и Центральной Азии, объединив вокруг своего издания ведущих учёных Европы и России. Самым впечатляющим итогом этой работы стала одна из крупнейших в мире частных коллекций бабочек. В 1900 году, осознавая её научную ценность, Николай Михайлович безвозмездно передал её Зоологическому музею Академии наук. Собрание насчитывало более 50 тысяч экземпляров. Коллеги высоко оценили его труд и назвали в его честь десятки таксонов, добавляя к ним слово Romanoff — например, панамскую бабочку Romanoffia imperialis и жужелицу Carabus romanowi. В советскую эпоху, однако, его вклад в энтомологию замалчивали.

Статус и богатство открывали великому князю двери, недоступные рядовым учёным. Но сами по себе деньги не гарантируют академического признания. Без колоссальной работоспособности и компетентности Николай Михайлович не смог бы занять полноправное место в профессиональном сообществе.

Помимо личных исследований, князь выступал покровителем множества обществ. Он возглавлял Русское историческое общество, Русское географическое общество, был почётным председателем энтомологического и военно-исторического обществ. В отличие от многих родственников, он не ограничивался ролью номинального покровителя, а вникал в работу учреждений и щедро субсидировал их деятельность.

«Я получил Вашу записку и очень сожалею, что необдуманным словом мог Вас огорчить. Моя цель была просто Вас подразнить и ничего более. Вы же изволили принять мои шутки всерьёз, а потому лучше забудьте всё, что я сегодня болтал, и приходите чаще ко мне».

— Великий князь Николай Михайлович Романов в письме к учёному-энтомологу Григорию Ефимовичу Грумм-Гржимайло

Историк и создатель некрополей

В середине 1890-х годов интересы князя сместились в сторону российской истории. Получив широкий доступ к закрытым государственным и семейным архивам, он сосредоточился на наполеоновской эпохе и правлении Александра I. За монументальную монографию об императоре Александре в 1915 году Совет Московского университета присвоил великому князю степень доктора русской истории. Знаменитый историк Василий Осипович Ключевский высоко отзывался о его работе с первоисточниками.

Самым масштабными его проектами стали энциклопедические своды, спасшие огромный пласт исторической памяти страны. В 1905–09 годах вышли пять томов каталога «Русские портреты 18–19 столетий», изданного по итогам грандиозной Таврической выставки Сергея Павловича Дягилева. Этот справочник сохранил изображения тысяч исторических лиц, чьи оригинальные портреты позже погибли в пожарах Гражданской войны.

Вторым беспрецедентным трудом стал «Русский провинциальный некрополь». Задумав его в 1909 году, Николай Михайлович поручил духовенству всех конфессий переписать надгробия и эпитафии на погостах по всей империи. Главным архивистом проекта выступил Валерий Васильевич Шереметевский. В 1914 году успел выйти лишь первый том, охвативший северные и центральные губернии. Начавшаяся война и революция прервали этот труд, но собранные материалы уцелели и сегодня служат бесценным источником для генеалогов.

Николай Михайлович также продолжал традицию династического собирательства: его личная коллекция живописи предназначалась для передачи в Русский музей, однако после революции она бесследно исчезла.

Политические взгляды: либерал и фрондёр

Когда началась Первая мировая война, многие верили в её скорое победоносное завершение. Николай Михайлович, напротив, пророчил затяжной конфликт, предупреждая, что победить Германию можно лишь планомерным истощением ресурсов. В военные годы князь часто находился вблизи фронта: помогал организовывать эвакуацию раненых, работу госпиталей и налаживал связь. Именно в этот период его либеральные взгляды проявились с максимальной остротой.

С подростковых лет он питал глубокую симпатию к Франции и её свободным порядкам. Князь блестяще владел французским языком, а в его переписке с французским академиком Фредериком Массоном (Frédéric Masson) постоянно звучали слова восхищения: «ваша чудесная страна», «мои мысли всегда с Францией».

Убеждения делали его белой вороной среди Романовых. Николай Михайлович разделял идеи гражданского права и считал, что России необходима конституционная система с представительным правительством. Один из современников назвал его самым просвещённым членом своего племени. Ему было легко общаться с людьми недворянского происхождения, и он всегда держался с ними на равных.

Его брат Александр Михайлович называл его самым радикальным и талантливым в семье. За князем даже закрепились прозвища «Николай Эгалите» и «Филипп Эгалите» — по аналогии с герцогом Орлеанским (Louis Philippe Joseph d’Orléans, известным как Филипп Эгалите), поддержавшим Великую французскую революцию. Этот эгалитарный стиль отражался в быту: Николай Михайлович настаивал, чтобы его камердинер завтракал с ним за одним столом. Французский посол Морис Палеолог, впрочем, видел в этом скорее позу: «Николай Михайлович скорее критик и фрондёр, чем заговорщик; он слишком любит салонные эпиграммы».

Князь не был социалистом; до Февральской революции он оставался сторонником конституционной монархии. Однако в архиве Николая Михайловича хранились номера герценовского «Колокола», чтение которого считалось крамолой. После крушения монархии он не впал в реакцию, а постепенно сместился к идеалам демократического республиканизма.

Либерализм Николая Михайловича оставался кабинетным и парадоксально сочетался со снобизмом и этническими предубеждениями. В переписке с Массоном регулярно встречались антисемитские высказывания: князь рассуждал о влиянии «международного еврейства», приписывал евреям тотальный контроль над мировым капиталом и винил их во внутренних проблемах России. Защита гражданских свобод удивительным образом уживалась в нём с ксенофобией.

В отличие от многих Романовых, Николай Михайлович не отличался религиозностью. Воспитанный в православной традиции, он соблюдал обряды, но вера так и не стала для него доминирующей внутренней силой.

Николай Михайлович и убийство Распутина

К осени 1916 года великий князь превратился в негласного лидера «великокняжеской фронды» — внутрисемейной оппозиции разрушительному курсу Николая II и Александры Фёдоровны. Поводами для возмущения стали мистицизм при дворе, хаотичные министерские назначения и влияние Григория Ефимовича Распутина. Николай Михайлович не считал императрицу шпионкой; он видел в ней ослеплённую и некомпетентную женщину. Александра Фёдоровна отвечала ему взаимностью, воспринимая его независимый ум как прямую угрозу.

Князь пытался вразумить императора. В ноябре 1916 года он передал Николаю II объёмную записку с жёсткой критикой оккультного окружения и деятельности премьер-министра Бориса Владимировича Штюрмера. Николай Михайлович искренне ненавидел Распутина, но, будучи проницательным историком, прекрасно понимал: устранение одного крестьянина ничего не решит, если не сломать саму порочную систему управления.

Когда в декабре Распутин был убит, Николай Михайлович ничего не знал о готовящемся заговоре. О произошедшем ему сообщили лишь ранним утром 17 (30) декабря по телефону. Его немедленное вмешательство — визиты к родственникам, поездки к Феликсу Феликсовичу Юсупову и настойчивая защита великого князя Дмитрия Павловича Романова — объяснялось исключительно политическими мотивами. Князь пытался использовать хаос, чтобы консолидировать династию и оказать на царя давление ради создания правительства, ответственного перед Думой.

Этот план провалился, и за свою дерзость Николай Михайлович поплатился опалой. Ему вменили в вину контакты с лидерами Думы и нападки на императрицу, после чего царь приказал ему покинуть столицу и отправиться в херсонское имение Грушевку. В ссылке князь внешне сохранял невозмутимость: читал, охотился и работал, но предчувствие надвигающейся национальной катастрофы становилось всё отчётливее.

Последние годы и расстрел

Накануне Февральской революции опальный князь вернулся в Петроград. Он старался не привлекать к себе внимания, ходил в гражданской одежде; по городу даже прошёл слух, что он сбрил бороду. После отречения Николая II и отказа Михаила Александровича от престола именно Ники одним из первых примчался к Михаилу, уговаривая его проявить волю и спасти страну, но безуспешно.

После падения монархии Николай Михайлович попытался встроиться в новые реалии: общался с лидерами Временного правительства, предлагал свои услуги как историк и даже решил баллотироваться в Учредительное собрание. Однако Александр Фёдорович Керенский вскоре сообщил ему, что члены бывшей династии лишены избирательных прав.

После Октябрьского переворота общение князя с большевиками поначалу носило почти театральный характер. Новые власти то обещали ему охрану, то приходили с проверками, которые заканчивались разграблением винных подвалов дворца. На допросах у руководителя Петроградской ЧК Моисея Соломоновича Урицкого Николай Михайлович настойчиво подчёркивал свою новую идентичность: он учёный, председатель научных обществ, а не политический противник. В феврале 1918 года его роскошный дворец официально национализировали и вскоре разграбили.

26 марта 1918 года советские власти издали декрет о высылке членов бывшей императорской фамилии. Николай Михайлович вместе с младшим братом Георгием Михайловичем и двоюродным братом Дмитрием Константиновичем выбрал Вологду. В ссылке он жил относительно свободно: старался поддерживать привычный ритм, гулял и продолжал переписываться с Массоном, тайно передавая письма через своего французского шофёра.

Ситуация катастрофически ухудшилась в июне 1918 года, когда под Пермью большевики убили великого князя Михаила Александровича Романова, объявив это побегом. Под предлогом предотвращения аналогичных инцидентов 1 июля Романовых в Вологде бросили в тюрьму. По свидетельству находившегося с ними генерала Константина Карловича Бруммера, председатель вологодского совета сам не понимал причин ареста далёкого от политики старика-учёного, ссылаясь на прямой телеграфный приказ Урицкого. В камере Николай Михайлович вёл себя с достоинством: встречал визитёров с улыбкой, курил сигары, шутил и благодарил повара за скромный обед, держась «как истинный внук Николая I».

Вскоре их перевезли в Петроград, где начались скитания по тюрьмам — от Дома предварительного заключения на Шпалерной до Петропавловской крепости. Даже в застенках князь не утратил ни бодрости духа, ни язвительности. Встретив там арестованного бывшего военного министра Временного правительства Александра Ивановича Верховского, Николай Михайлович откровенно высмеял его: «Вы нас арестовывали в апреле, а теперь сидите вместе с нами… Учитесь истории!».

Писатель Максим Горький совместно с Академией наук развернул масштабную кампанию по спасению выдающегося историка. Из-за провала этих попыток в эмигрантской среде стала популярной фраза «Революция не нуждается в историках», которую приписывали Владимиру Ильичу Ленину или чекисту Якову Христофоровичу Петерсу.

Заступничество не помогло. 9 января 1919 года Президиум ВЧК официально постановил утвердить смертный приговор «лицам бывшей императорской своры». В последних числах января Николай Михайлович вместе с братом Георгием Михайловичем, князьями Павлом Александровичем Романовым и Дмитрием Константиновичем Романовым был расстрелян у стен Петропавловской крепости. Их тела сбросили в безымянную братскую могилу.

Мотивы расправы неясны до конца: возможно, это была политическая месть за убийство Карла Либкнехта и Розы Люксембург в Германии, произвол местных чекистов или просто устрашающая демонстрация силы.

Судьба великого князя оказалась парадоксальной и после смерти. Когда в 1981 году Русская православная церковь за границей канонизировала расстрелянных вместе с ним Романовых в лике новомучеников, Николая Михайловича в этот список не включили. Причиной послужили его либеральные убеждения, критика монархии и публичное одобрение Февральской революции. Он навсегда остался изгоем как для советской власти, так и для консервативной эмиграции. Лишь в 1999 году российская прокуратура официально реабилитировала его как жертву политических репрессий.