Возможная гомосексуальность великого князя Николая Михайловича из семьи Романовых

Николай Михайлович был почти единственным Романовым, которого высоко оценивали и современники, и историки самых разных политических взглядов — и левых, и правых. В семье он выделялся как интеллектуал, всерьёз занимавшийся наукой.

«Белой вороной» великий князь был и по политическим взглядам. Он восхищался Францией и её свободами, выступал за ограничение монархии, конституцию и полноценный парламент. В 1917 году он даже пытался стать депутатом Учредительного собрания.

Прямых источников, которые точно подтверждали бы его гомосексуальность, нет. Тем не менее некоторые историки писали, что в дело об убийстве Распутина он вмешался сразу, в то же утро, потому что был связан с гомосексуальным кругом людей, участвовавших в расправе над мистиком.

Косвенные основания для таких предположений действительно есть. Николай Михайлович никогда не был женат, у него не было детей, а в зрелом возрасте у него не было ни любовниц, ни публично известных романов. При этом он дружил с известными гомосексуалами — Феликсом Юсуповым и Андреем Авиновым.

В этой статье речь пойдёт о жизни Николая Михайловича с акцентом на личную сторону: его характер, политические взгляды и связь с делом об убийстве Распутина.

Детство на Кавказе и отношения с матерью

Николай Михайлович Романов, которого в семье звали «Ники» — как и Николая II — и «Бимбо» («детка»), родился 26 апреля 1859 года в Царском Селе под Санкт-Петербургом. Он был внуком императора Николая I и старшим сыном великого князя Михаила Николаевича и его жены Цецилии Баденской, немки по происхождению.

Через три года после его рождения отец был назначен наместником на Кавказе почти на два десятилетия. За это время Михаил Николаевич укрепил лояльность местного населения российской короне и приобрёл репутацию человека, уважавшего кавказские традиции. Франсис Фогель, руководивший почтовой службой, вспоминал о нём тепло: этот Романов не держался высокомерно и не смотрел на людей свысока. По словам автора, это передалось и его детям.

У Николая было пятеро младших братьев и одна сестра. Детство и юность он провёл в Тифлисе, нынешнем Тбилиси, и в боржомском имении отца. Семья жила среди южной природы, более яркой и разнообразной, чем пейзажи холодной Балтики; автор связывает с этой средой и особенности взросления детей.

Отношения Михаила Николаевича со старшим сыном мало отличались от его отношений с другими детьми. Почтение между ними было, близости — нет. Иначе складывалась связь Николая с матерью. Цецилия Августа, младшая дочь правящего великого герцога Баденского, родившаяся в 1837 году, перед свадьбой перешла в православие и приняла имя Ольга Фёдоровна.

Ольга Фёдоровна отличалась умом и сильным характером. Есть основания считать, что именно она направила старшего сына к научной карьере. В семье её воспринимали как человека железной воли: строгую воспитательницу, властную, язвительную и критичную к окружающим. При этом она была склонна к нервной ипохондрии и постоянным жалобам на здоровье. Несмотря на это, именно она задавала тон в доме и доминировала в семейных отношениях.

Если Михаил Николаевич держался с детьми ровно и особую мягкость проявлял только к единственной дочери Анастасии, то у Ольги Фёдоровны был явный фаворит. Николай оставался её безусловным любимцем. Когда ему было 24 года, она писала: «Завтра вечером приедет Сандро [прозвище брата Ники]» — и добавляла, что откровенно предпочла бы видеть Ники.

Судя по письмам, чувство Николая к матери было очень сильным и выглядело почти болезненной зависимостью, во многом определявшей его поведение. Они много переписывались: находясь вдали от дома, он писал ей почти ежедневно.

Физическая удалённость от остальных Романовых повлияла на мировоззрение Михайловичей. Внутри императорской семьи их даже называли «либералами». Фогель отмечал, что среди всех сыновей Ники казался ему «самым сердечным». Интеллектуальная любознательность Николая проявлялась уже в юности: он постоянно расспрашивал Фогеля об Америке, где тот когда-то жил.

Воспитание детей скорее напоминало казарменный режим. Они спали на узких железных кроватях с тонкими матрацами на досках, вставали в шесть утра, и попытки «поспать ещё пять минут» запрещались. Завтрак был скромным: чай, хлеб и масло. Учителя приходили домой и занимались с ними науками, иностранными языками и музыкой. Одновременно шла практическая подготовка: фехтование, верховая езда, обращение с огнестрельным оружием и штыковая атака.

«Из всех русских владений Кавказ — настолько богатая и интересная страна во всех отношениях. Дай-то Бог, чтобы тебе край сей понравился и оставил бы хорошие впечатления!»

— Николай Михайлович в письме к будущему Николаю II

Внешность и характер: язвительность, интриги, но тёплые семейные связи

Николай Михайлович не обладал той «харизматической» красотой, которой славился его младший брат Александр. При этом придворный канцлер называл Ники «вполне симпатичным». Как и братья, он вырос высоким и всю жизнь носил чёрную бороду; с возрастом она стала железно-серой. В зрелые годы его нередко описывали как полного человека, хотя сохранившиеся фотографии не подтверждают представление о чрезмерной тучности.

Портрет Николая Михайловича кисти Марии Этлингер, написанный, когда ему было 23 года, показывает привлекательного молодого мужчину с вытянутым лицом. В руке у него сигарета или тонкая сигара — привычный аксессуар, с которым, по словам современников, он не расставался до конца жизни.

«Высокого роста, чуть сутулый […] красивое, значительное лицо было несколько восточного типа (в иллюстрациях детских сказок такими обычно изображаются всякие татарские ханы или индийские принцы и раджи) […] статная и склонная к полноте, но всё же стройная и очень эффектная фигура…»

— Александр Бенуа о Ники

От братьев Ники сильнее всего отличался характером. Уже в двадцать с небольшим лет у него появилась язвительная манера говорить — «сернистый язык», который безжалостно проходился по каждому, кто попадал к нему в немилость. Эта привычка сохранилась на всю жизнь и заметно портила ему репутацию. Ровесники, как правило, его не любили: он считал себя вправе, а иногда и обязанным, указывать на чужие недостатки и делал это резко.

Одного собеседника он называл «уродливым» и «толстым», другого — «бесцветным», третьего — «тупоголовым». Письма к матери полны резких ярлыков: «глупый», «идиот», «невежда». Если он не ставил под сомнение ум человека, то бил по самолюбию и манерам. Так, одного генерала, вошедшего на званый обед, он описывал «как хищную птицу», а политика называл «дикарём правого толка».

Феликс Юсупов вспоминал Ники как болтливого человека и подчёркивал, что тот постоянно говорил то, о чём следовало бы молчать. Николай Михайлович и сам это понимал, но либо не мог, либо не хотел себя сдерживать:

«Язык у меня без костей. Я способен вспылить и сказать, что думаю».

Ещё одной его чертой была склонность к сплетням и интригам. О нём говорили, что он «плёл интриги везде, куда бы ни приезжал». Графиня Клейнмихель утверждала, что он любил сталкивать друзей между собой и особенно радовался, когда удавалось рассорить старых приятелей или супругов «предательскими намёками».

При всём этом Николай Михайлович сохранял тёплые семейные связи. С сестрой и младшими братьями он оставался близок и во взрослом возрасте. Он любил маленьких детей, и «дядя Бимбо» в пожилые годы много времени проводил с племянниками и племянницами.

В досуге Николай был вполне типичен для своего круга. Его часто видели на балах и приёмах, где он мог танцевать часами — с одиннадцати вечера до пяти утра. Как и многие Романовы, он увлёкся охотой. Второй большой страстью стал азарт: Николай и его братья были постоянными посетителями казино на Ривьере, причём именно Ники, судя по описаниям, проявлял наибольшую увлечённость, выигрывая и проигрывая огромные суммы.

Личная жизнь и возможная гомосексуальность

Британский историк Орландо Файджес упоминал Николая Михайловича среди участников заговора, приведшего к убийству Распутина, и называл произошедшее «гомосексуальной вендеттой». Тем самым он намекал и на возможную гомосексуальность великого князя. Часть участников заговора действительно были гомосексуалами.

При этом говорить о «доказанной гомосексуальности» Николая Михайловича нельзя. Корректнее ставить вопрос как гипотезу о возможной гомо- или бисексуальной составляющей его идентичности, которую можно обсуждать только по косвенным признакам.

Один из таких признаков — то, что Николай Михайлович никогда не женился и не имел детей. Сам по себе этот факт не позволяет уверенно судить о сексуальной ориентации. Но и обратный вывод неверен: мимолётные увлечения женщинами в молодости не доказывают «полную гетеросексуальность». На рубеже 19–20 веков отсутствие брака в среде великих князей действительно могло восприниматься как возможный намёк, но не как доказательство.

Иногда в пользу этой гипотезы приводят и социальный контекст. Николай Михайлович принадлежал к высшему свету, где мужская интимность и связанные с ней практики могли быть менее табуированными. Он любил мужское общество и, например, был близко знаком и дружил с Андреем Авиновым — тоже собирателем бабочек и гомосексуалом. Ники давал Авинову деньги и советы перед экспедициями.

При этом разговор о сексуальности не стоит подменять политическими ярлыками. Либеральные убеждения Николая Михайловича не могут служить косвенным «доказательством» предполагаемой ориентации. Это видно на контрасте с его родственником, великим князем Сергеем Александровичем: при его консервативно-монархических взглядах свидетельств его гомосексуальности, по вашему тексту, гораздо больше.

Американский историк Джейми Х. Кокфилд, напротив, считал, что причина безбрачия Николая Михайловича заключалась не в влечении к своему полу и что надёжных свидетельств его гомосексуальности нет. В подтверждение он приводил гомофобные высказывания самого Николая Михайловича: например, об одном из европейских принцев тот говорил как о «педерасте». Но и такая реплика сама по себе вопрос не закрывает: внутренние установки и слова могут расходиться, а подобные формулировки нередко отражают нормы эпохи и привычный язык среды.

Из известных увлечений женщинами первой была его двоюродная сестра — принцесса Виктория Баденская, дочь брата его матери. Николай познакомился с ней, когда ему было двадцать. Брак между двоюродными родственниками православная церковь не благословляла, и царь его не одобрил. По воспоминаниям брата Николая, этот запрет стал для него тяжёлым ударом. Он пообещал царю, что, если ему не позволят жениться на Виктории, он не женится ни на ком.

Второй привязанностью была Амели, дочь графа Парижского. Ники встретил её на званом ужине и написал матери взволнованное письмо с просьбой о совете. Ответ матери неизвестен, но последующая переписка позволяет предполагать, что она решительно отговорила сына. Николай ответил покаянно: ему тяжело отказаться от мысли о браке, но он подчинился воле матери.

После этого он больше не приближался ни к браку, ни к другим отношениям с женщинами. Как писал его брат, Ники на всю жизнь остался холостяком и жил «в своём слишком обширном дворце» — среди научных книг, рукописей и коллекций.

Служба в армии и отказ от военной карьеры

Семья Михайловичей вернулась в Санкт-Петербург весной 1873 года. От великих князей ждали военной карьеры, и Ники в ранней юности тоже относился к службе всерьёз, пока его не увлекла наука. В 18 лет он служил под командованием отца во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Затем он поступил в Академию Генерального штаба и окончил её в 1885 году с отличием, в числе лучших. По вашему тексту, этому способствовали и его способности, и постоянная внутренняя потребность оправдать ожидания матери.

После выпуска его зачислили в Кавалергардский полк. По воспоминаниям брата, по уровню умственного развития Ники настолько превосходил многих однополчан, что общение с ними не приносило ему радости. Гораздо живее оставался его интерес к научным занятиям и к кругу исследователей и друзей.

Военная карьера при этом складывалась успешно. Он командовал 16-м гренадерским Мингрельским полком, затем Кавказской гренадерской дивизией и занимал другие должности. Но уже тогда первые публикации Николая Михайловича по энтомологии, науке о насекомых, показывали, что коллекционирование бабочек из хобби превратилось в полноценный научный интерес. Армейская служба всё больше его тяготила.

Так продолжалось до 1904 года, когда Николай Михайлович оставил военную службу, перешёл к придворной и окончательно обосновался в Петербурге.

Коллекционер бабочек при дворе

Почти все, кто писал о Николае Михайловиче, сходились в одном: в императорской семье он был едва ли не единственным подлинным интеллектуалом. Среди Романовых у него почти не было равных по реальным научным достижениям. Единственным родственником, сопоставимым с ним по масштабу, обычно называли брата Георгия — страстного нумизмата.

Николай Михайлович сумел утвердиться сразу в двух областях: в истории и в энтомологии, прежде всего в лепидоптерологии — науке о бабочках. По его собственным воспоминаниям, энтомологией он увлёкся в 11 лет, в Тифлисе, а особенно в Боржоми, где в часы досуга ловил бабочек. Вероятно, первым толчком стала сама кавказская природа с её разнообразием.

Самым наглядным итогом этой работы стала одна из крупнейших в мире частных коллекций бабочек. Позже Николай Михайлович передал её в дар Зоологическому музею; на тот момент собрание насчитывало около 110 000 экземпляров.

Он занимался не только собственными исследованиями. Как и многие представители царствующего дома, Николай Михайлович покровительствовал учреждениям и обществам, в том числе научным. Он был председателем Русского географического общества и Русского исторического общества, почётным председателем Русского энтомологического общества и Русского военно-исторического общества, возглавлял Общество защиты и сохранения памятников искусства и старины, состоял почётным членом Московского археологического института, покровительствовал Уральскому обществу любителей естествознания. И это лишь часть списка. Но в отличие от многих Романовых его участие не сводилось к почётным званиям: он вникал в текущие дела, помогал с организацией и выступал меценатом.

В 1883 году он задумал новый «бабочкин» проект — издание с французским названием Mémoires sur les Lépidoptères. Это были роскошно оформленные тома: дорогой переплёт, бумага высокого качества. Все расходы Николай Михайлович взял на себя. За 17 лет вышло девять томов; объём некоторых доходил до 700 страниц. В советскую эпоху его вклад в науку во многом замалчивали.

Деньги и статус, безусловно, играли роль: они открывали доступ к учёным, экспедициям, печати и инфраструктуре. Но сами по себе такие ресурсы не дают научного результата. Без работоспособности, дисциплины и компетентности Николай Михайлович не занял бы места в профессиональном сообществе. Он действительно много работал и стал учёным. Коллеги назвали в его честь десятки видов насекомых — среди них, например, панамская бабочка Romanoffia imperialis и жужелица Carabus romanowi.

Я получил Вашу записку и очень сожалею, что необдуманным словом мог Вас огорчить. Моя цель была просто Вас подразнить и ничего более. Вы же изволили принять мои шутки всерьёз, а потому лучше забудьте всё, что я сегодня болтал, и приходите чаще ко мне.

— Николай Михайлович в письме к учёному Грумм-Гржимайло

Историк при дворе

Главным основанием для интеллектуальной репутации Николая Михайловича всё же стала его работа историка. Переход от лепидоптерологии к истории, по-видимому, начался в середине 1890-х годов. Особенно его занимали наполеоновская эпоха и деятельность Александра I.

Первым профессиональным проектом стало многотомное издание «Русские портреты 18–19 столетий» — справочник-альбом с биографическими сведениями о заметных исторических фигурах. Вторым — многотомный «Русский провинциальный некрополь», который остался незавершённым из-за начала войны. В этом справочнике публиковались списки захоронений, надгробные надписи и эпитафии по Москве, Петербургу и другим городам, включая Париж и его окрестности.

Продолжая семейную традицию, Николай Михайлович собрал обширную коллекцию живописи и других произведений искусства. Он собирался завещать её Русскому музею. После революции коллекция исчезла; по одной из версий, большевики продали её за границу.

Политические взгляды: либерал среди Романовых

В начале Первой мировой войны почти все вокруг были уверены, что конфликт будет недолгим. Николай Михайлович настаивал на обратном: война затянется, а Германия не рухнет от одного удара. По его мнению, победить её можно было только изматыванием и постепенным истощением ресурсов. В годы войны Ники ездил близко к фронту, помогал организовывать эвакуацию раненых, распределение санитарных автомобилей и госпиталей, содействовал налаживанию связи. Именно в это время его политические взгляды проявились особенно ясно.

Одна из черт, оформившихся ещё в подростковом возрасте, — глубокая привязанность к Франции и её «свободным порядкам». Французским языком он владел свободно. Во время войны эта привязанность особенно заметна в его переписке с другом, французским историком Массоном. Письма были полны формул восхищения и поддержки: «Vive la France!», «ваша чудесная страна», «великий дух французского народа», «мои мысли всегда с Францией».

Именно эти вкусы и убеждения сильнее всего отдаляли Ники от других Романовых. Один наблюдатель называл его «самым просвещённым членом своего племени». По сути, он выглядел либералом 20 века: поддерживал базовые гражданские права в локковской традиции и добивался, чтобы Россией управляла конституционная система с представительным правительством. Эти взгляды делали для него естественным общение с людьми ниже его сословного уровня. Многие его близкие друзья происходили из недворянской среды, и им было легко воспринимать его как равного.

Брат Сандро называл Николая Михайловича «самым радикальным» и «самым талантливым» в семье; за ним закрепились и прозвища вроде «Николай Эгалите» («равенство»). Этот уравнительный стиль проявлялся и в быту: он настаивал, чтобы камердинер завтракал с ним за одним столом, даже если при родственниках это нарушало неписаные правила.

При этом Ники не был социалистом, как писали правые. До Февральской революции он оставался монархистом, но монархистом конституционного типа. Тем не менее его поведение укрепляло за ним репутацию «левого» в глазах современников. В его архиве, например, сохранились номера герценовского «Колокола» — то, чего другие Романовы обычно у себя не держали. После революции, видя распад государственного порядка, он не ушёл в реакцию и не отказался от либерального идеала; со временем его взгляды смещались в сторону демократического республиканизма.

Как и многие Романовы, Николай Михайлович не был свободен от этнических предубеждений. В переписке с Массоном, который разделял подобные настроения, встречались особенно жёсткие антисемитские высказывания. Ники писал о «международном еврействе», приписывал евреям чрезмерное влияние капитала и связывал внутренние проблемы России с «еврейским» фактором.

Религиозность Николая Михайловича, напротив, не выглядела глубокой. Он воспитывался в православной среде, и это, разумеется, не могло не оставить следа. Однако вера не стала для него доминирующей силой и не приняла формы устойчивой религиозной преданности, характерной для многих Романовых.

Николай Михайлович и убийство Распутина

К осени 1916 года Николай Михайлович стал одним из самых настойчивых критиков власти. Главными причинами были мистицизм при дворе, влияние Распутина, хаотические назначения и разговоры о «тёмных силах». При этом он не считал императрицу сознательной предательницей или немецким агентом. В его представлении она была опасно некомпетентна и ослеплена. Императрица, со своей стороны, воспринимала его ум и независимость как угрозу.

Николай Михайлович пытался говорить сначала с императрицей, затем с Николаем II. Государю он лично высказывал резкую критику оккультного окружения и самого механизма придворного влияния. Императрица об этом знала: Николай II ей рассказывал. Конфликт дошёл до предела, хотя император пытался его сгладить.

Затем произошло убийство Распутина. Николай Михайлович давно выступал против его влияния, но считал, что устранить одного Распутина недостаточно, если не сломать всю систему, в которой решающую роль играет императрица.

Сам он в заговоре не участвовал и о случившемся узнал только утром. Почти сразу после этого он вмешался в историю: пытался выяснить, кто причастен, ездил по родственникам, приходил к Юсупову, добивался признания, изображая осведомлённость и будто бы зная детали. В действительности он понимал очень мало. Он участвовал и в поисках тела.

Когда обстоятельства убийства стали известны, Николай Михайлович превратился в самого последовательного защитника великого князя Дмитрия Павловича, одного из участников убийства. Он добивался смягчения наказания, провожал Дмитрия, поддерживал его и позднее сам оказался в немилости.

После убийства возник краткий импульс династического единства. Романовы попытались действовать согласованно: обсуждали давление на царя, писали письма, проговаривали даже сценарии переворота, вплоть до идеи «свергнуть императрицу». Но, по признанию самого Николая Михайловича, в последний момент им «не хватило мужества».

Наказание за нападки на императрицу и поддержку «семейной оппозиции» оформили формально. Ему вменили «непристойные вещи»: публичные речи об императрице и контакты с думскими лидерами. Николай Михайлович получил приказ уехать на юг, в своё имение. В ссылке он внешне держался спокойно: работал, охотился, ел, спал, почти не скучал. Но ощущение катастрофы становилось всё отчётливее: он видел, как в столице всё распадается.

Последние годы и расстрел

Накануне Февральской революции Николай Михайлович вернулся в столицу. По городу он ходил в гражданской одежде и старался не выделяться; ходил даже слух, что он мог сбрить бороду. Затем последовали отречение Николая II и отказ Михаила от престола. Именно Ники одним из первых приносил Михаилу подробности происходящего и уговаривал его проявить волю, попытаться спасти Россию и династию. Михаил, однако, отказался.

После падения монархии Николай Михайлович не ушёл в тень. Он занялся семьёй и хозяйством, пытался встроиться в новую систему и даже предлагал правительству свои услуги. Он регулярно общался с лидерами новой власти. Тогда же Ники решил баллотироваться в Учредительное собрание, то есть фактически стать первым Романовым-депутатом. Позднее Керенский сообщил ему, что великих князей решено лишить избирательных прав.

В первые недели после Октябрьского переворота контакты большевиков с Николаем Михайловичем выглядели почти театрально. Они то появлялись под предлогом «осмотра» военнопленных, то обещали охрану «на случай беспорядков», то устраивали проверку подвалов. Однажды солдаты пришли «посмотреть погреб» и устроили пьяный дебош.

На встречах с Урицким, руководителем Петроградской ЧК, Николай Михайлович настойчиво предлагал другую самоидентификацию: он историк, председатель научных обществ, человек архивной и издательской работы, а не политический противник из царской семьи. Он даже говорил о желании эмигрировать, в идеале в Данию, однако выпускать его никто не собирался. В феврале 1918 года Ново-Михайловский дворец официально конфисковали и передали революционной администрации; вскоре здание разграбили.

Когда началось германское наступление и большевики эвакуировали столицу, оставшихся Романовых решили выслать «внутрь России». Им предложили несколько вариантов, и Николай Михайлович вместе с братом Георгием выбрал Вологду. Там, в простом быту, он старался удерживать привычный режим: читал, писал письма, гулял, изредка ходил в гости, пил чай и играл в карты с хозяевами.

1 июля их отправили в вологодскую тюрьму. Туда же пришла новость об убийстве Николая II и его семьи. Это известие сломало Николая Михайловича: он плакал и понимал, что теперь такой исход реален и для него. Затем всех перевезли в Петроград, где переводили из одной тюрьмы в другую — в «Кресты», затем на Шпалерную и в другие места заключения. В тюрьме Николай Михайлович не унывал: спорил, шутил, язвил, иногда демонстративно нарушал мелкие правила, например, отказывался гасить свет, чтобы читать.

Неожиданной фигурой в этой истории стал Максим Горький. Он не принимал «бессмысленных убийств» и сочувствовал пленным. Однако внутри большевистской власти не было единого механизма принятия решений, а разбериха и скорость передачи сообщений сыграли свою роль. Горький ездил в Москву к Ленину и добился сохранения жизни Ники, но оказалось слишком поздно.

В январе 1919 года Николая Михайловича и Георгия, а вместе с ними Павла и Дмитрия Константиновичей расстреляли в Петропавловской крепости. Точные официальные мотивы до конца не прояснены. Это могла быть политическая месть и «ответ» на события в Германии, где казнили революционеров; результат внутренней борьбы и особой жёсткости местных руководителей; или общее следствие логики террора — демонстрация силы и устрашение.

Позднее, когда Церковь канонизировала «новомучеников», Николая Михайловича в этот список не включили. В 1999 году российская прокуратура объявила о реабилитации Николая Михайловича и ещё трёх великих князей, казнённых вместе с ним.

Подпишитесь на наш канал в Телеграме!

Читайте нас в X (Twitter): @urania_lgbt. Аккаунт на английском, но посты можно читать через перевод Grok.