Квир-богословский разбор Левита 18:22: «Не ложись с мужчиною, как с женщиною»

Не ложись с мужчиною, как с женщиною: это мерзость (Лев.18:22).

Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них (Лев.20:13).

Левит 18:22 — короткий стих, вокруг которого построена эта статья. Почти дословно ему соответствует Левит 20:13: второй стих повторяет первую формулировку и добавляет предписание о смертной казни.

В корпусе Ветхого Завета эти два стиха занимают почти изолированное место. В других книгах нет их перекличек и нет повторных цитат.

Фразу «Не ложись с мужчиной, как с женщиной: это мерзость» обычно понимают как запрет мужского однополого секса. В таком прочтении стих рассматривают как однозначное высказывание о Божьем отношении к таким практикам и используют как основание для запрета однополых отношений.

В этой статье разберём современные библейские исследования, в том числе работы квир-богословов, предлагающих другое толкование.

Согласно этим подходам, речь идёт не о запрете однополых отношений вне семейных связей, а о запрете инцеста между мужчинами внутри одной семьи. Такой вывод обосновывается подробным филологическим анализом древнееврейского оригинала текста.

Кому адресована книга Левит

«Леви́т» — одна из книг Библии; её название можно понимать как «книга о левитах».

Левиты — одно из колен Израиля, из которого происходили храмовые служители. При этом статус главных священников принадлежал не всем левитам, а коэнам — потомкам Аарона. Только они имели право совершать жертвоприношения.

Книга была адресована прежде всего священникам. В ней содержатся предписания о порядке жертвоприношений, правила ритуальной чистоты и установления, определяющие допустимые и недопустимые действия в богослужении.

Из этого можно было бы заключить, что запрет в Левит 18:22 не относится к современным людям, поскольку мы не принадлежим к древнееврейскому священству. Однако этот аргумент слаб. Знание книги предписывалось всему народу Израиля, потому что она также фиксировала нормы поведения и разграничивала дозволенное и запрещённое.

В христианской традиции обычно считается, что после пришествия Иисуса Христа левитские культовые предписания утратили обязательную силу. Жертвоприношения животных, пищевые ограничения, например, запрет на свинину или морепродукты, а также обрядовые очищения были связаны с храмовым культом древнего Израиля и сейчас не рассматриваются как подлежащие буквальному исполнению.

В дискуссиях также ссылаются на Левит 25, где есть положения, допускающие рабство. Этот факт используют как аргумент против буквального прочтения и применения Левит 18:22 в современности: если часть предписаний Ветхого Завета, включая разрешение рабства, не считается обязательной, то и другие запреты не нужно учитывать.

При этом нравственные установления книги — например, запреты убийства и кражи, а также повеление «возлюби ближнего твоего, как самого себя», — в христианстве обычно считаются сохраняющими силу. В иудаизме же «Левит» продолжает восприниматься как часть действующего Закона целиком.

Традиционное толкование: запрет «содомии»

В православной традиции Левит 18:22 понимается как безусловный запрет «содомии» и сходных практик. Александр Лопухин, например, писал:

«Запрещение омерзительнейших видов плотского греха — содомии… сопровождается указанием на их существование у хананеев, которым за это будет воздано по справедливости».

Католическое богословие занимает близкую позицию. В папских документах этот запрет относят к нравственным установлениям Закона, которые сохраняют обязательную силу и после пришествия Иисуса Христа.

В протестантской среде единого подхода нет. Оценки различаются. Современные апологеты, включая ЛГБТ-христиан, чаще сосредотачиваются не на самом наличии запрета в тексте, а на его статусе: считать ли его частью обрядовых предписаний, которые, по христианскому пониманию, утратили обязательность после Христа, или нравственной нормой, продолжающей действовать.

Квир-богословские и близкие толкования

В современных исследованиях, связанных с квир-богословием, предложено несколько интерпретаций Левит 18:22. Среди них можно выделить три подхода, различающиеся по методу и аргументации.

Теолог и профессор Дэниел А. Хельминиак рассматривает этот стих прежде всего в историко-религиозном контексте. Он связывает запрет с задачей отделить Израиль от культовых практик соседних народов и с системой ритуальной чистоты.

В The Expositor’s Bible Commentary («Экзегетический библейский комментарий») разбирается грамматика формулы и обсуждается возможность более узкого значения запрета. В комментарии приводится теория раввина Якоба Милгрома, согласно которой текст может относиться к специфической ситуации инцеста.

Наиболее подробный филологический анализ предлагает Ренато Лингс. Он разбирает лексику и грамматическую конструкцию стиха и приходит к выводу, что Левит 18:22 следует понимать как запрет мужского инцеста, а не как универсальное осуждение однополых отношений.

Далее каждый из этих трёх подходов рассматривается отдельно.

Интерпретация Хельминиака: запрет как средство отделения Израиля от соседних культов

Хельминиак исходит из двух тезисов. Во-первых, предписание в Левите адресовано мужчинам и не распространяется на женские однополые отношения. Во-вторых, запрет связан не с универсальной оценкой сексуального поведения, а с религиозным разграничением: мужские однополые акты в книге Левит выступают признаком уподобления «язычникам» и вовлечённости в «чужие» культовые практики. В таком чтении речь идёт о форме религиозного отступничества и нарушении верности завету.

Это толкование опирается на место запрета в так называемом Кодексе святости — корпусе предписаний, призванных сохранить Израиль «святым», то есть отделённым от соседних народов. В начале 18-й главы задаётся исходная рамка: не поступать, как в Египте и Ханаане, и не следовать их установлениям. Далее следует перечень практик, связанных с хананейской религией и названных «мерзостями»: мотивы плодородия, секс во время менструации, жертвоприношение детей Молоху. На этом фоне запрет мужских однополых актов включён в тот же ряд как ещё один признак «чужого» и ритуально неприемлемого.

Хельминиак поясняет эту логику через аналогию. Современного верующего может возмущать «сатанинский ритуал» с сексуальными элементами не из-за секса как такового, а из-за поклонения «не тому» объекту. По этой логике и в Левите осуждается прежде всего религиозная измена, а не сексуальная практика как универсальная этическая категория.

Из этого он делает вывод о несопоставимости условий. В большинстве современных контекстов секс не является частью религиозного ритуала, поэтому причины древнего запрета не совпадают с тем, что обсуждается сегодня в спорах о гомосексуальности. Когда Левит цитируют как ответ на вопрос, этично это или нет, происходит подмена темы: текст, в его чтении, регулирует границы общины и верность завету, а не формулирует универсальную моральную теорию сексуального поведения.

Отдельный блок аргументов касается слова «мерзость». В переводах оно звучит как моральный приговор, но в древнееврейском контексте связано с системой ритуальной чистоты. В Лев. 20:25–26 «мерзкое» соседствует с запретами «осквернять» себя нечистыми животными и птицами. В этой логике «мерзость» функционирует как разновидность «нечистого» и как нарушение правил ритуальной чистоты. Тот же принцип, по Хельминиаку, виден в пищевых запретах, запретах «смешения» — семян и волокон, — а также во временных состояниях нечистоты, связанных с менструацией, семяизвержением, родами и контактом со смертью.

Внутреннюю логику этих запретов восстановить трудно. «Санитарное» объяснение, по Хельминиаку, не работает: оно не объясняет запреты на смешение тканей и плохо согласуется с описаниями кожных болезней. В Лев. 13:13 чистота соотнесена не с заражением, а с целостностью состояния: полностью поражённый человек объявляется чистым.

Поэтому категории «чистого» и «нечистого» он понимает как элементы ритуальной системы, а не как собственно этические категории. Современные культуры тоже опираются на представления о «грязном» и «неприличном», но чаще это социальные табу и выученные реакции отвращения. При этом отвращение не тождественно моральной неправоте: «грязным» может казаться непривычное. Со временем такие запреты начинают восприниматься как «вечные» и даже «божественные», хотя возникли как нормы конкретной среды.

В этом ключе квалификация мужских однополых актов как «мерзости» означает, по Хельминиаку, их отнесение к сфере ритуальной нечистоты и «чужого», а не утверждение, что это «зло по природе». Дополнительный аргумент он видит в различии древнееврейских терминов. В Лев. 18:22 используется слово tō’evâ, которое может пониматься как «нечистота», «скверна» или «табу», в отличие от zimmâ, обозначающего зло как таковое. Следовательно, действие здесь маркируется как табу и ритуальное нарушение, а не как этический грех в универсальном смысле.

В поддержку этого чтения Хельминиак обращается к Септуагинте — древнегреческому переводу Писаний для грекоязычных иудеев. В Лев. 18:22 слово tō’evâ передано как βδέλυγμα (bdélugma), то есть термином из той же зоны ритуальной нечистоты. При этом переводчики могли бы выбрать ἀνομία (anomia), «беззаконие», которое в библейском языке встречается там, где речь идёт о насилии или явной несправедливости. Выбор βδέλυγμα Хельминиак рассматривает как дополнительный аргумент в пользу ритуального чтения. Для него это указывает на то, что в дохристианском иудаизме запрет мог пониматься не как утверждение «это зло по природе», а как указание: «это нечисто и связано с чужими культами».

Итоговый вывод Хельминиака состоит в том, что Лев. 18:22 запрещает мужские однополые акты из-за их культурных и религиозных последствий в конкретной исторической среде и не формулирует универсальную этику сексуальных действий. Поэтому использование этого стиха как аргумента в современной христианской моральной дискуссии об однополом сексе он считает некорректным: древний текст и современный спор относятся к разным вопросам и разным контекстам.

Но даже при принятии этой историко-религиозной интерпретации остаются другие вопросы, которые ЛГБТ-сообщество адресует Лев. 18:22. Например, как соотнести Левит с Новым Заветом, не сводя разговор к выборочному цитированию.

Что пишет The Expositor’s Bible Commentary

The Expositor’s Bible Commentary (EBC) — крупная англоязычная многотомная серия комментариев на книги Ветхого и Нового Заветов. Разбирая запрет из Левита, авторы комментария сосредоточиваются на лексике и контексте 18-й главы.

В EBC отмечается, что в книге Левит слово «мерзость» встречается шесть раз, причём четыре употребления приходятся на финал 18-й главы. Этот фрагмент описывает практики, обозначенные как «ханаанские» и «оскверняющие землю». На этом фоне авторы комментария считают вероятным, что мужские однополые акты в данном контексте воспринимались как элемент чужого культа.

Комментарий затрагивает и более широкий древневосточный фон. По оценке EBC, на древнем Ближнем Востоке гомосексуальность редко запрещалась законом, если не считать случаев насилия. В качестве исключения упоминаются Среднеассирийские законы. В остальных регионах, насколько позволяют судить данные, такие практики могли терпеться, а иногда приобретали культовый статус.

Отдельно в EBC разбирается позиция Якоба Милгрома — еврейского библеиста и раввина, специализировавшегося на Левите и культовых законах Торы. Милгром обращает внимание на грамматические детали формулировки: слово «мужчина» стоит в единственном числе, тогда как выражение «как с женщиною», которое в оригинале передаётся как «женскими ложами», употреблено во множественном.

Он также подчёркивает уникальность спорной формулы, обычно переводимой как «ложиться как с женщиной»: в таком виде она встречается только здесь. При этом сама конструкция «ложиться как с…» имеет параллели и появляется в еврейской Библии пять раз. В четырёх из этих случаев речь идёт о постели как о месте, и конструкция не обязательно обозначает половой акт.

Исходя из этого, Милгром предлагает понимать выражение как указание на «ложе» или «постель», то есть как отсылку к ситуации и контексту, а не как описание действия. Это ведёт к более узкому выводу: по Милгрому, здесь запрещён именно гомосексуальный инцест среди израильтян в земле Израиля.

Аргументы Ренато Лингса: филологический разбор древнееврейского текста и проблемы перевода

Ренато Лингс, современный теолог, переводчик и интерпретатор библейских текстов, в своих работах обосновывает позицию, согласно которой Лев. 18:22 и Лев. 20:13 запрещают не все однополые отношения, а инцестуозные связи между мужчинами. Его подход основан на том, что лексика этих стихов настолько архаична, что при внешней простоте они не поддаются однозначному переводу и требуют подробного филологического разбора.

Лингс обращает внимание на то, как в Лев. 18:22 обозначено «мужское». На первый взгляд можно ожидать обычное древнееврейское слово «мужчина» — ’īš. Однако в тексте стоит более редкое существительное zākhār, базовое значение которого передают как «самец» или «мужской». Это слово употребляется и по отношению к людям, и по отношению к животным. В рассказе о творении, в Быт. 1:27, оно стоит рядом с парным женским термином neqēvâ, который переводят как «самка» или «женский». Для Лингса замена ’īš на zākhār принципиальна, потому что она меняет оттенок высказывания и, следовательно, может влиять на интерпретацию.

В масоретской традиции Лев. 18:22 передаётся как две короткие фразы:

w’eth-zākhār lō’ tiškav miškevē ‘iššâ

Лингс разбирает это выражение по частям. Частица w- по функции близка к союзу «и». Сочетание ’eth-zākhār включает служебный элемент ’eth и существительное zākhār — «самец» или «мужской». Частица lō’ означает отрицание «не». Форма tiškav передаётся как «ляжешь» или «будешь лежать». Если переводить первую часть последовательно и буквально, получается примерно: «И с мужским ты не ляжешь». До этого места синтаксис выглядит сравнительно простым.

Что означает выражение «как с женщиной»?

По Лингсу, основная трудность Лев. 18:22 сосредоточена во второй части стиха — в выражении miškevē ‘iššâ. Его можно передать как «лежания женщины», «ложа женщины» или «возлежания женщины». Именно эта конструкция делает фразу синтаксически неоднозначной.

Традиционные переводы обычно разворачивают её в удобную для современного читателя форму: «не ложись как с женщиной». Лингс считает такое решение уже интерпретацией, потому что древнееврейская фраза короче и устроена иначе.

Он выделяет два грамматических наблюдения, которые, по его мнению, меняют картину.

Первое связано с отсутствием сравнительной частицы. В тексте нет ожидаемого префикса kě- со значением «как» или «подобно». Между tiškav — «ляжешь», «будешь лежать» — и miškevē нет грамматического маркера сравнения. Поэтому вторую часть трудно читать именно как сравнение: «как с женщиной». При буквальном восприятии miškevē оказывается дополнением к глаголу «ляжешь», и из-за этого возникает синтаксическая странность: объектом действия становятся сами «лежания».

Второе наблюдение касается служебного элемента ’eth. Он присутствует в начале — при слове zākhār, то есть «мужской», — но не повторяется перед ‘iššâ, «женщина». Чтобы сделать фразу естественной на современном языке, переводы обычно добавляют второе «с» и вместе с ним вводят «как». Тем самым они заполняют смысловые разрывы, которые в исходном тексте остаются открытыми.

Для Лингса существенно и словообразование miškevē. Это существительное образовано от глагола šākhav, который может означать и «лежать», и «вступать в половую связь». В сочетании с ‘iššâ оно стоит в конструктиве, то есть образует связку типа «женские ложа» или «женское лежание», а не конструкцию «как с женщиной» и не простое «с женщиной».

Поэтому привычный перевод «с мужчиной не ложись как с женщиной», по Лингсу, плохо передаёт устройство древнееврейской фразы. При буквальном чтении она выглядит скорее как «и с мужским не ложись лежания женщины» или, ещё прямее, «и с мужским не ложись женские ложа».

Выражение miškevē ‘iššâ, которое Лингс передаёт как «женские ложа», не имеет параллелей в других библейских текстах. Это требует особой осторожности в толковании. Дополнительную трудность создаёт сама форма miškevē во множественном числе. Единственное число miškav, «ложе», встречается заметно чаще, тогда как множественное буквально даёт «акты возлежания» или «ложа» и выглядит необычно ещё и потому, что грамматически сцеплено с ‘iššâ через окончание -ē, образуя редкую конструкцию.

Подсказки Лингс ищет в других местах Писания. В Чис. 31:18 встречается выражение miškav zākhār, употреблённое о женщинах, не знавших «лежания мужского». На фоне строгих норм сексуальности вне брака эта формула может пониматься как указание на девушек, не вступавших в брачные отношения, то есть как выражение, связанное с темой легитимной сексуальности в рамках брака.

Единственный пример множественного miškevē вне Левита, на который указывает Лингс, находится в Быт. 49:4. Там Иаков упрекает Рувима за связь с Виллой, описанную в Быт. 35:22. В этом месте рядом стоят два разных слова. Физическое «ложе» или «подстилка» обозначено словом yātsūa’ в единственном числе, а «ложа» переданы именно формой miškevē во множественном. Это позволяет предположить, что формы не вполне взаимозаменяемы. Один из вариантов чтения, который рассматривает Лингс, таков: yātsūa’ называет место действия, а множественное miškevē подчёркивает проблемный статус самой связи. Многие переводы, как отмечает он, упрощают эту конструкцию, обращаясь с miškevē как с обычным эквивалентом miškav и тем самым стирая филологическую разницу.

История Рувима и Виллы показывает, почему этот акцент может быть важен. Рувим был старшим сыном Иакова и Лии, одним из двенадцати сыновей. Вилла, также известная как Валла, была наложницей Иакова. В бытовом современном смысле их связь не выглядит инцестом. Однако по древним нормам она попадала в ряд инцестных табу как «сексуальная связь с женщиной отца». В древнеизраильской логике это описывалось так, будто Рувим «обнажил наготу отца» через женщину отца.

Отсюда Лингс делает вывод: многие переводы Лев. 18:22 и Быт. 49:4 обходят редкую и трудную форму miškevē и тем самым фактически отступают от принципа lectio difficilior, согласно которому более трудное чтение предпочтительнее. По этой логике смысл может скрываться именно в грамматической трудности, которую перевод стремится сгладить.

Гипотеза Лингса о запрете однополого инцеста

Единственный внелевитский пример формы miškevē встречается в контексте запретной связи Рувима с Виллой. Эти отношения квалифицируются как инцест и соотносятся с соответствующими запретами книги Левит. На этом фоне miškevē приобретает значение маркера, который может связывать левитский запрет с темой внутрисемейных сексуальных табу.

Во всей главе Лев. 18 основной акцент сделан на запретах внутри родственной группы. Поэтому слово ‘iššâ в пределах этой главы можно предварительно понимать как «женщина из семьи». Глава перечисляет разные запрещённые связи, включая брак с двумя сёстрами, секс во время менструации, неверность и скотоложство.

Для понимания выражения miškevē ‘iššâ важна и композиция главы. Основной блок Лев. 18:6–17 описывает инцест через формулу lěgalōth ‘erwâ — «открыть наготу» — и вводит общий запрет сексуальных отношений с ближайшей роднёй (18:6). Поскольку miškevē ‘iššâ находится рядом с этим блоком, его связь с инцестной тематикой, по этой логике, исключать нельзя.

Дополнительные аргументы Лингс выводит из сопоставления с Лев. 20. Эта глава во многом параллельна Лев. 18, но организована иначе: каждому нарушению соответствует наказание, а порядок тем заметно меняется. Запрет, связанный с «семенем» для Молоха, который в 18:21 выглядит отдельным эпизодом, в Лев. 20 становится ведущей темой (20:2–5). Такая перегруппировка заставляет читать те же запреты под другим углом и, возможно, уточняет смысл miškevē ‘iššâ.

В Лев. 20 существенен контекст 20:13. Два стиха непосредственно перед ним, 20:11–12, посвящены инцесту и назначают за него смертную казнь. В 20:13 то же наказание назначается мужчинам, вовлечённым в miškevē ‘iššâ. Затем, после короткого блока санкций за другие нарушения, тема инцеста возвращается в 20:17 и 20:19–21.

Из такой композиции следует осторожный вывод: полной уверенности здесь быть не может, но структура Лев. 20 поддерживает гипотезу о связи miškevē ‘iššâ с языком, которым в книге описываются инцестуозные отношения.

Если принять эти доводы, Лев. 18:22 можно понимать как уточнение к общему запрету инцеста: он действует во всех направлениях. К моменту появления 18:22 большинство комбинаций уже перечислены и запрещены, а miškevē ‘iššâ в таком чтении функционирует как обобщение. Связи с близким родственником мужского пола оказываются столь же запрещёнными, как и перечисленные ранее инцестуозные связи с родственницами.

Этому чтению дополнительно помогает множественное число miškevē. Его можно понимать как отсылку ко всему массиву «женских» отношений, описанных в Лев. 18. В таком случае сексуальные действия отходят на второй план, а глава читается как перечень неправильных типов отношений, которых израильтянам следует избегать. В ту же логику укладываются и скотоложство — как выбор неправильного партнёра, — и запрет, связанный с Молохом, — как выбор неправильного адресата или неправильной процедуры при жертвоприношении «семени».

Если эта интерпретация верна, её можно частично сопоставить с нормами других правовых традиций древнего Ближнего Востока. В частности, параграф 189 хеттских законов предусматривает наказание за принудительный секс мужчины с матерью, дочерью или сыном.

Итог аргументации Лингса и её ограничения

Если принять, что miškevē ‘iššâ связано с инцестом, возникает практический вопрос: можно ли передать эту конструкцию на понятном современном языке, не разрушив её смысл. В качестве рабочих вариантов предлагаются две формулировки:

(a) «Ты не должен ложиться с близкими родственниками — ни мужского, ни женского пола».

(b) «С родственником мужского пола ты не должен вступать в сексуальные отношения, которые запрещены с родственницами женского пола».

Дальше возникает ещё одна проблема, которую традиционные толкования, по сути, обходят.

Обычный перевод «как с женщиной» звучит нейтрально и подразумевает, что «лежать с женщиной» в целом допустимо. Но это плохо согласуется с контекстом Лев. 18, где рядом стоят запреты на гетеросексуальный инцест и другие сексуальные преступления, совершаемые именно с женщинами. В главах 18 и 20 упоминание женщины почти всегда включено в запретительную формулу. Множественное число miškevē может указывать не на одну модель поведения, а на набор незаконных конфигураций — то есть на разные формы гетеросексуального инцеста, перечисленные выше. Иначе говоря, стандартное «как с женщиной» не вполне совпадает с общей тональностью предупреждения и запрета, которая задаёт ритм обеим главам.

Лев. 18:22 заканчивается словами tō’evā hī’ — «это мерзость». Иногда отсюда делают вывод, что мужские однополые отношения здесь оцениваются строже других проступков. Однако сам текст даёт мало оснований для такой градации.

Глава 18 в целом очерчивает границу чистоты вокруг семейного круга, чтобы исключить инцест и другие унижающие и разрушительные действия. В этом контексте tō’evâ в 18:22 лишь маркирует деяние в ряду других резких обозначений. В 18:17 стоит zimmâ — «порочность», «разврат», — в 18:23 — tēvel, то есть «предосудительное смешение», «путаница». Дальше, в 18:26, все запреты главы суммируются множественным числом tō’evōth — «мерзости», — а в заключительных стихах 18:26–27, 29–30 эта лексика работает как общий вывод по всему перечню.

Следовательно, tō’evâ здесь выступает как широкая и повторяющаяся категория, которой законодатель обозначает незаконный характер всего набора действий из Лев. 18. Поэтому нет оснований приписывать этому слову особую степень отвратительности применительно к одному пункту больше, чем к другим. В данном контексте оно функционирует как общая метка поведения, которое уводит мужчин и женщин Израиля от пути, заданного YHWH.

***

Интерпретация Ренато Лингса позволяет рассматривать Лев. 18:22 как стих, включённый в текст с определённой функцией. Если другие стихи Лев. 18 и Лев. 20 в основном запрещают инцестуозные гетеросексуальные практики, то Лев. 18:22 мог быть добавлен для того, чтобы в этот перечень вошёл и гомосексуальный инцест. В таком чтении стих выглядит логичным элементом серии запретительных формул, направленных против трансгрессивных сексуальных практик. Инцест оказывается запрещённым с любым близким родственником, независимо от пола.

Совокупность аргументов Лингса, Хельминиака и других исследователей даёт основания не считать гомофобные интерпретации Лев. 18:22 самоочевидными. При этом в библейском корпусе есть и другие места, которые трактуют как запрет однополых отношений, в том числе в Новом Завете. Их разбор будет вынесен в отдельные статьи.

Подпишитесь на наш канал в Телеграме!