Владимир Ламздорф: гомосексуал во главе Министерства иностранных дел при Николае II

Граф Владимир Ламздорф был гомосексуалом. Об этом остались записи чиновников, дипломатов и журналистов, знавших петербургскую элиту с разных сторон. Сексуальных признаний в его собственном дневнике нет, но и по дневнику видно, что самые сильные привязанности Ламздорфа были связаны с мужчинами.

Сорок лет Ламздорф служил в Министерстве иностранных дел, а в 1900–1906 годах руководил им. Он участвовал в подготовке Гаагской мирной конференции, пытался предотвратить войну с Японией, сохранил союз России с Францией и не допустил войны с Великобританией после Гулльского инцидента. Гомосексуальность не помешала ему подняться на этот пост.

Его ближайшим сотрудником в министерстве был чиновник Александр Савинский. Они путешествовали вместе, Ламздорф продвигал его по службе, а современники считали их любовниками.

Карьера в Министерстве иностранных дел

Владимир Николаевич Ламздорф родился в Санкт-Петербурге 6 января 1845 года. Он происходил из остзейского дворянства, то есть из балтийско-немецкой знати на российской службе. Род, как пишет историк Антон Лошаков, восходил к германскому рыцарю Отто фон Ламездорпе и с 15 века жил в Лифляндии и Курляндии. Графский титул семья получила за деда министра. Матвей Иванович Ламздорф был первым губернатором присоединённой к России Курляндии, а с ноября 1800 года воспитывал будущего Николая I.

Отец министра, Николай Матвеевич, начинал службу в Преображенском полку, позже возглавлял лесной департамент и получил звание генерал-адъютанта. Со старшим братом Александром, гофмейстером двора, у Владимира Николаевича шло глухое соперничество: тот был на десять лет старше, а в чинах они шли почти наравне.

Учился Ламздорф в Пажеском корпусе, привилегированном училище, где сыновей знати готовили к военной и придворной службе; старшие воспитанники, камер-пажи, вдобавок прислуживали императорской семье на выходах и приёмах. Корпус он окончил в 1862 году, а потом учился в Александровском (бывшем Царскосельском) лицее, который готовил чиновников для высших ведомств. В 1866 году Ламздорф поступил в Министерство иностранных дел и больше не менял ведомства.

Постоянных заграничных постов Ламздорф не занимал: обычную для дипломата службу в посольствах и миссиях он миновал, и вся его карьера прошла в петербургском центральном аппарате. За границу он выезжал в свите императора и на переговоры.

Во время Берлинского конгресса 1878 года Ламздорф работал в окружении канцлера Александра Михайловича Горчакова, а по его окончании Горчаков взял его в собственные секретари — с этого и началось быстрое продвижение. В 1884 году он готовил встречу Александра III с германским императором Вильгельмом I и австро-венгерским императором Францем Иосифом в Скерневицах. Через год Ламздорф готовил уже двустороннюю встречу — Александра III с Францем Иосифом в моравском Кромержиже.

Министр иностранных дел Николай Карлович Гирс сделал Ламздорфа своим ближайшим советником. Сначала тот держался Союза трёх императоров, связывавшего Россию с Германией и Австро-Венгрией. После отставки Отто фон Бисмарка в 1890 году Берлин не стал продлевать секретный договор с Петербургом, и Ламздорф признал необходимость союза с Францией.

Коллеги называли его «ходячим архивом». Он помнил ход давних переговоров, знал наизусть старые договоры и держал в руках всю секретную переписку министерства: через его стол проходили все без исключения бумаги, которые уходили из ведомства к императору и возвращались обратно.

В 1897 году Ламздорф стал товарищем министра иностранных дел, как тогда в России называли заместителя министра. Он участвовал в подготовке Первой Гаагской мирной конференции 1899 года, где государства обсуждали ограничение вооружений, правила войны и мирное разрешение международных споров.

Ламздорф оставался доверенным сотрудником при сменявшихся министрах — Горчакове, Гирсе, князе Алексее Борисовиче Лобанове-Ростовском и графе Михаиле Николаевиче Муравьёве. При Муравьёве он вёл значительную часть текущей работы министерства.

Будущий преемник Ламздорфа, Александр Петрович Извольский, признавал его работоспособность:

«Получив воспитание в Пажеском корпусе, он не имел глубокого образования, но был одарен присутствием таких качеств, которые ставили его в первый ряд в среде окружавших его чиновников: работоспособный, скромный, никогда не пренебрегавший своей работой».

— Александр Извольский, «Воспоминания»

Дипломат Юрий Яковлевич Соловьёв, начавший службу в министерстве в 1893 году и напечатавший воспоминания уже в советской Москве, описывал ту же карьеру с меньшей симпатией. Для него Ламздорф был прежде всего человеком закрытого министерского круга.

«Как Ламздорф, так и его товарищ Оболенский провели всю жизнь в стенах министерства, принадлежа к небольшому кругу лиц, близких к бывшему министру Н. К. Гирсу».

— Юрий Соловьёв, «Воспоминания дипломата. 1893–1922»

В ведомстве о нём рассказывали историю посмешнее, и Соловьёв её тоже записал:

«И даже про графа Ламздорфа говорили, что своей карьерой он во многом обязан красивому почерку и умению чинить карандаши и гусиные перья для канцлера князя Горчакова, при котором он начинал свою службу».

— Юрий Соловьёв, «Воспоминания дипломата. 1893–1922»

Муравьёв умер в июне 1900 года, и Ламздорф стал управляющим министерством. В январе 1901 года Николай II утвердил его министром.

Министр против войны

Ведомство досталось Ламздорфу с двумя опасными направлениями — балканским и дальневосточным, и на обоих он старался не допустить войны.

На Балканах Ламздорф добивался, чтобы в Турции прошли нужные реформы, но опасался, что восстания и соперничество с Австро-Венгрией втянут Европу в общую войну. В декабре 1902 года он объехал Белград, Ниш, Софию и Вену. Сербский король Александр Обренович принял его в Нише, куда на время переехал двор. Министр отговаривал короля от военных приготовлений против Турции и предупреждал, что население недовольно его политикой и стране грозит революция; через полгода офицеры убили короля вместе с королевой.

Главный конфликт его министерства развернулся на Дальнем Востоке. Ламздорф считал, что Россия к войне с Японией не готова. Транссибирскую магистраль ещё не достроили, а снабжать армию на таком расстоянии было трудно. Вместе с министром финансов Сергеем Юльевичем Витте и военным министром Алексеем Николаевичем Куропаткиным он противостоял «Безобразовскому кружку» — так называли придворных и предпринимателей вокруг Александра Михайловича Безобразова, которые защищали лесные концессии на реке Ялу и подталкивали Николая II к экспансии в Корее.

Ламздорф предлагал признать преобладающие интересы Японии в Корее в обмен на гарантии российских позиций в Маньчжурии, где проходила Китайско-Восточная железная дорога.

Царь думал иначе. Ещё 19 июля 1900 года Алексей Сергеевич Суворин — издатель «Нового времени», самой влиятельной консервативно-националистической газеты империи, — записал слова жены адмирала Николая Илларионовича Скрыдлова о разногласиях при дворе:

«Государь ненавидит японцев и предостерегает, чтоб их останавливать и не давать преимуществ. Ламсдорф говорит, чтоб отнюдь не затрагивать японцев».

— Жена адмирала Николая Скрыдлова в записи Алексея Суворина, «Дневник»

Ближайший сотрудник министра Александр Савинский, годами ездивший с ним по Европе, писал, что характер у Ламздорфа был «очень спокойный» и что обычно тот «был самым дружелюбным». В разговоре с Безобразовым, которого прислал сам Николай II, Ламздорф всё же сорвался. Безобразов упрекал министерство в слабости и капитулянтстве; Ламздорф ответил, что такая политика «была бы несовместима с достоинством России» и что, если государь прикажет ему её вести, «вы не увидите меня за этим столом». На этих словах министр ударил кулаком по столу.

Несколько дней спустя царь сам стал расспрашивать министра об этом визите. В пересказе Савинского Ламздорф поставил совесть выше повиновения:

«Я ценю одну вещь превыше всех других и даже Вы, Ваше Величество, не можете лишить меня её». — «И что это?» — «Моя совесть. Именно она заставляет меня сказать Вашему Величеству полную правду».

— Владимир Ламздорф и Николай II в пересказе Александра Савинского, «Воспоминания русского дипломата»

Ламздорф верил в божественное право царей, и спор с монархом давался ему тяжело, потому что верность царю расходилась в нём с чувством долга.

В 1903 году Николай II фактически вывел дальневосточную политику из ведения Министерства иностранных дел. Извольский позднее обвинял Ламздорфа в том, что тот не ушёл:

«[…] граф Ламздорф не только не подал в отставку, но даже развил удивительную теорию, что в России министр иностранных дел не может покинуть свой пост, не будучи уволен государем, и что его единственной обязанностью является изучение вопросов, связанных с внешними делами империи, и представление своих заключений императору, который в качестве самодержца может решать за или против, и это решение является обязательным для министра».

— Александр Извольский, «Воспоминания»

Просьба об отставке всё-таки была. Савинский приводил её текст:

«Все эти соображения дают мне смелость просить Вас принять мою отставку. Я покидаю Вашу службу, Государь, с чистой совестью. Вся моя стойкость, вся моя жизнь в полной мере сконцентрированы на честном выполнении моего долга. Будущее всё расставит по местам».

— Владимир Ламздорф, прошение об отставке в пересказе Александра Савинского, «Воспоминания русского дипломата»

Соловьёв это подтверждал. По его словам, Ламздорф, Куропаткин и Витте подали прошения после учреждения дальневосточного наместничества, но царь ответил Ламздорфу:

«Вы уйдете тогда, когда я это найду нужным».

— Николай II в пересказе Юрия Соловьёва, «Воспоминания дипломата. 1893–1922»

Ждать пришлось недолго. В феврале 1904 года началась Русско-японская война: Россия потеряла Порт-Артур, проиграла сражение под Мукденом и лишилась флота при Цусиме. Ламздорф готовил переговорную позицию, но главным представителем России в Портсмуте Николай II назначил Витте.

Война едва не обернулась второй войной, уже с Великобританией. В октябре 1904 года шедшая на Дальний Восток русская эскадра обстреляла у Доггер-банки в Северном море британские рыболовецкие суда, приняв их за японские миноносцы. Происшествие назвали Гулльским инцидентом, по имени английского порта Гулль, откуда вышли траулеры. Ламздорф согласился на международное расследование и не допустил войны с Великобританией.

Пока эскадра шла к Тихому океану, империю трясло изнутри. После Кровавого воскресенья 9 января 1905 года, когда войска расстреляли шедшую к Зимнему дворцу рабочую демонстрацию, Ламздорф, по воспоминаниям Савинского, говорил Николаю II о «крови бедных невинных людей» и предупреждал: «Никто не поверит, что, будучи в двух шагах от столицы, Вы не знали, что происходит». Савинский писал, что министр «храбро настаивал» на личном вмешательстве царя.

Свою дипломатию Николай II вёл и в обход министерства. В июле 1905 года без ведома министров он подписал с Вильгельмом II у острова Бьёркё в Финском заливе Бьёркский договор о взаимной помощи. Он противоречил союзу России с Францией. Реакцию министра Извольский описывал так:

«Граф Ламздорф был совершенно подавлен, когда узнал об этом, и со всей убедительностью, на которую он только был способен, стремился указать императору всю опасность положения и крайнюю необходимость принять немедленные меры для уничтожения договора. Царь увидел, что он совершил ошибку, и дал графу Ламздорфу carte blanche предпринять необходимые шаги, чтобы локализовать последствия договора».

— Александр Извольский, «Воспоминания»

Ламздорф привлёк Витте, обратился к Вильгельму II по частным каналам и добился, чтобы договор не вступил в силу.

Устоял и французский союз. В 1906 году Россия поддержала Францию во время Марокканского кризиса, а на Альхесирасской конференции Ламздорф подтвердил верность французскому союзу. Даже Извольский признавал, что тот действовал «со свойственной ему опытностью и с энергией, заслуживающей величайшей похвалы».

За всеми этими эпизодами стояло одно правило. Россия, считал Ламздорф, не должна попадать в зависимость ни от одной державы. Эта осторожность раздражала сторонников экспансии в Петербурге, а германские газеты нападали на министра за верность французскому союзу.

По разбору Лошакова, Ламздорф был осторожен до предела: расширение российского влияния он считал возможным исключительно мирными средствами и оказался слишком принципиален и негибок, чтобы удержать в своих руках дальневосточные дела, которые у него отобрали Безобразов и наместник адмирал Евгений Алексеев. Войну с Японией он предотвратить не смог, но не повторил ошибок 1876–77 годов, погасил балканские кризисы и удержал Николая II от разрыва с Францией. Англичан Ламздорф не любил и видел в Великобритании главного противника, но договариваться с ней считал необходимым — сближение, которое дооформит Извольский, началось при нём.

Внешность и придворные манеры

Пока Ламздорф вёл переговоры и спорил с царём, Петербург разглядывал и самого министра. На людях он держался безупречно.

Извольский сравнивал Ламздорфа с Витте и описал совершенного придворного, вплоть до завитых волос и духов:

«В противоположность грубой и несветской внешности Витте граф Ламздорф представлял тип наиболее совершенного придворного. Выросший, так сказать, на ступенях трона, он унаследовал от многих поколений высших чиновников императорского двора манеры и идеи старых времен».

«Это был человек маленького роста, выглядевший чрезвычайно молодым для своего возраста, со светлыми рыжеватыми волосами и маленькими усами, всегда причесанный, завитый и надушенный с большой заботой».

— Александр Извольский, «Воспоминания»

В 1901 году Ламздорф давал у себя раут (вечерний приём без танцев). Владимир Борисович Лопухин, служивший тогда в министерстве и позже возглавивший его департамент, запомнил приветливого хозяина, который безошибочно исполнял придворный ритуал:

«…приветливо улыбавшийся граф Ламздорф переходил от одной группы гостей к другой и из одной залы в другую. Задерживался в короткой беседе с наиболее значительными лицами. Не упускал, однако, подарить крепким рукопожатием и ласковою, почти радостною улыбкою каждого и из нас, своих многочисленных сослуживцев».

— Владимир Лопухин, «Записки бывшего директора департамента Министерства иностранных дел»

Ту же манеру Соловьёв видел в Петергофе летом 1903 года, когда Ламздорф встречал Куропаткина:

«В моей памяти осталась та характерная для графа Ламздорфа сладкая улыбка, которой он встретил Куропаткина, и его слова: „Я с наслаждением читал, Алексей Николаевич, вашу докладную записку“».

— Юрий Соловьёв, «Воспоминания дипломата. 1893–1922»

Собственного портрета Ламздорф после себя почти не оставил. Публичным человеком он не был, и внимание к себе его смущало и раздражало: в отличие от Витте и Извольского, охотно дававших интервью, он избегал журналистов и передавал эту обязанность Савинскому. В распоряжении газетчиков была всего пара его фотографий, которые перепечатывались годами, а за неимением снимка редакции ставили рисованные портреты, похожие на министра весьма условно.

Характер его историки описывают согласно. Лошаков говорит о мягком характере, который был известен всем, кто Ламздорфа знал, и о замкнутости: министр избегал публичности и смущался, когда приходилось говорить перед большим собранием. Исследовательница Ирина Дьяконова выделяла в нём одиночество, некоторый аскетизм, исполнительность, трудолюбие и набожность. Канадский историк Дэвид Схиммельпеннинк ван дер Ойе назвал его чиновником до мозга костей, который жил интересами службы и пожертвовал ради неё даже личной жизнью. Сам Лошаков в выводах формулирует осторожнее: замкнутость и боязнь публичности «в равной мере наложили свой отпечаток на личную жизнь и карьеру графа».

Уклад жизни министра

День министра восстановлен Лошаковым по дневнику за 1886–96 годы. Вставал граф не позже восьми. Жил он в квартире прямо в здании министерства, так что рабочий день начинался около одиннадцати походом наверх, к Гирсу. Если дело было срочное, Гирс присылал бумаги на квартиру.

Зимой 1890–91 годов к утреннему расписанию на месяц с небольшим добавился массаж, причём массажист графа имел обширные связи среди духовенства и во время сеансов пересказывал ему слухи из коридоров Синода. Великосветские новости Ламздорф узнавал и от своего парикмахера.

Завтракал он с коллегами по министерству, чаще всего с князем Валерианом Сергеевичем Оболенским-Нелединским-Мелецким, директором канцелярии министерства, обедал либо один, либо снова с Оболенским, либо у Гирсов — с министром и его женой он чувствовал себя настолько свободно, что встречал у них Новый год.

В свободные часы гулял по городу и заходил в магазины, раз в неделю ходил в Волковские бани или в баню на Бассейной, летом выбирался за город на день, например, в Шлиссельбург или купаться в Петергоф.

Засиживался за работой до поздней ночи, ужинал чаще один, а перед сном писал дневник. Кроме дневника Ламздорф вёл ещё и мемуары, но они не сохранились.

Он был глубоко верующим православным. Ходил на службы в министерскую церковь, в Исаакиевский и Казанский соборы, а когда министр вызывал его со службы, с трудом скрывал досаду. Обширная переписка связывала его с монахами Сергиевской пустыни под Петергофом; среди его корреспондентов был и кронштадтский протоиерей Иоанн Сергиев, канонизированный в 1990 году как Иоанн Кронштадтский, — в 1900 году он поздравил Ламздорфа с назначением министром. Лето граф часто проводил в той же Сергиевской пустыни, делил с монахами скромную трапезу и в 1892 году просидел там петербургскую вспышку холеры.

Веру он подтверждал и деньгами. Ламздорф состоял в четырёх благотворительных обществах — от «трудового убежища для беспризорных девочек» до «Комитета для оказания содействия молодым людям в достижении нравственного и физического развития» — и помогал просителям из собственных средств: в его архивном фонде остались расписки на суммы от пятнадцати рублей.

Читал он много и по обязанности, и для себя: правительственный Journal de St.-Pétersbourg, «Правительственный вестник», исторические сочинения и мемуары. Состоял он и в Императорском Русском историческом обществе, которым руководил бывший государственный секретарь Александр Александрович Половцов, и делал там доклады наравне с Василием Ключевским: о русско-английских переговорах во время визита Николая I в Лондон и о критике петровских преобразований ближайшими сподвижниками Петра.

Вкус у него был безупречный и дорогой. Раут, который новый министр дал 31 декабря 1900 года по случаю европейского Нового года, газеты описывали с восторгом: приёмная, убранная экзотическими растениями, анфилада комнат в стиле ампир, шампанское и крюшоны в буфетах, разъезд в начале первого часа. Рабочее место граф обставлял так же: 25 августа 1904 года он купил у придворного ювелира Фаберже золотую ручку для пера с камнями, стакан розовой эмали для перьев и ковш красной эмали с нефритом и рублём Екатерины II — на 325 рублей, а в ноябре добавил папиросницу за 45.

Нелюдимость и любовь к мужчинам

Ламздорф никогда не был женат и не оставил законных детей. В его кругу это бросалось в глаза: брак для высшего чиновника был почти служебной обязанностью, а личная жизнь сановника занимала двор не меньше, чем его карьера. О том, как он жил вместо брака, известно из трёх источников: его собственного дневника, показаний сослуживцев и прозвищ, которые министру дали при дворе.

Дневник Ламздорф вёл десятилетиями. Человек в этих записях мало похож на того, кто улыбался гостям на раутах. 12 декабря 1886 года он писал о своей замкнутости:

«[…] решаю: если он мне что-нибудь скажет по этому поводу, не прибегать к уверткам, а откровенно признаться ему, что у меня были большие неприятности и я до такой степени замкнулся в своей нелюдимости, что уже не могу ее побороть».

— Владимир Ламздорф, «Дневник. 1886–1890»

Перед придворным балом в феврале 1889 года необходимость появиться в обществе причиняла ему почти физическое страдание:

«Чувствую себя целый день не в своей тарелке при мысли о том, что вечером должен ехать на придворный бал… Одна мысль о необходимости быть в обществе уже причиняет мне жестокие страдания, поэтому делаю над собой большое усилие, чтобы одеться…»

— Владимир Ламздорф, «Дневник. 1886–1890»

За пределами министерства Ламздорф почти не представлял своей жизни. 9 марта 1889 года он записал:

«Мои сомнения касательно службы, которой в сущности заполнено все мое существование; неизвестность и неуверенность вне этой сферы».

— Владимир Ламздорф, «Дневник. 1886–1890»

5 апреля 1891 года его самоописание стало ещё тяжелее:

«[…] у меня ночью был настоящий приступ лихорадки, и я снова испытываю припадок непобедимой человекобоязни. Отвращение и чувство стыда в отношении собственной личности; невозможно показаться на люди».

— Владимир Ламздорф, «Дневник. 1891–1892»

Причину этого стыда Ламздорф не называет. Зато видно, как далеко расходились его дни и его вечера: тот же человек, который безошибочно исполнял придворный ритуал, писал у себя про «отвращение и чувство стыда в отношении собственной личности» и невозможность «показаться на люди». Скрывать при этом приходилось не только настроение. Влечение к мужчинам в его положении означало пожизненную осторожность, и цена одной неосторожности равнялась всей карьере.

Эмоциональный мир Ламздорфа был сосредоточен в узком мужском круге, и тем дороже были для него те несколько человек, к которым он был привязан. Гирса он называл в дневниках «горячо любимым начальником», а в конце 1890 года записал:

«Проявляемые моим дорогим начальником по отношению ко мне дружелюбие и доверие особенно заметны и трогательны со времени моего возвращения осенью; я ему за это бесконечно признателен и, когда вспоминаю, что не всегда умел ценить его доброту, или подумаю о возможности с ним расстаться, сердце мое обливается кровью».

— Владимир Ламздорф, «Дневник. 1886–1890»

Особое место занимал тот самый Оболенский, с которым Ламздорф завтракал почти каждый день. Канцелярию министерства через несколько лет возглавит Савинский, а Оболенского в 1900 году Ламздорф возьмёт к себе товарищем министра. В дневниках Ламздорф называл его «моим Олой», «моим милым Олой», «моим дорогим Оболенским», а в письмах, как обнаружил Лошаков в архивном фонде графа, обращался к нему по-французски — Cherissime Ami, «драгоценнейший друг». 14 февраля 1891 года любовь к Гирсу и Оболенскому оказалась главным доводом остаться на службе:

«Я люблю моего старого министра, мне было бы тяжело с ним расстаться, и мне многого стоит утомлять его разговорами, которые всегда могут походить на жалобы и просьбы. Одна из наибольших радостей моей жизни — это связь, которая меня соединяет с моим драгоценнейшим Оболенским, которому, как я себя льщу, я могу быть приятным и полезным, пока я на службе. Расстаться с ним было бы для меня бесконечно тяжело».

— Владимир Ламздорф, «Дневник. 1891–1892»

21 марта 1891 года он назвал его «Оболенским, которого я так нежно люблю», а в записях 1892 года — «моим любимым Оболенским».

Лопухин, родственник Оболенского, видел князя совсем иначе:

«Честный, но ограниченный, сухой и скупой […] чиновник-педант и формалист крайне узкого кругозора».

— Владимир Лопухин, «Записки бывшего директора департамента Министерства иностранных дел»

Летом 1892 года — тем самым, которое граф пересидел в Сергиевской пустыни, — в дневнике появился Пётр Григорьевич Сипягин, монах Пимен, вскоре уехавший с православной миссией в Пекин. «Несмотря на мнение о замкнутости графа Ламздорфа, иногда он очень легко сходился с людьми», — замечает по этому поводу Лошаков. Ламздорф звал его Петей:

«Мне очень трудно восстановить свое душевное равновесие и снова приняться за обычную жизнь, ход которой был так резко изменен этим летом благодаря моей серьезной болезни, моему сближению с Петей и целому ряду новых впечатлений, вынесенных из моего пребывания в монастыре и поездки за границу».

— Владимир Ламздорф, «Дневник. 1891–1892»

Что стояло за этим «сближением», дневник не объясняет. Поначалу Ламздорф своего нового знакомого идеализировал. Пимен благодарил графа за тёплый приём и признавался, что как человек простого происхождения испытывал перед графским титулом благоговение и робость, а решение уйти в монахи объяснял поиском некоего Абсолюта добра и справедливости. Из Пекина он обращался к министерскому сановнику просто «Володя», а тот в письмах называл его «Петей» и «Петюшей».

Меньше чем через два года Пимен стал добиваться отзыва из пекинской миссии, и Ламздорф, которому это не понравилось, всё же пошёл к товарищу обер-прокурора Синода Владимиру Саблеру улаживать дело. Тогда же в дневнике появилась запись, которую приводит Лошаков:

«Год тому назад возвращение моего Петюши сделало бы меня совершенно счастливым. Письма, полученные от него за последнее время, полностью сняли в моих глазах с его образа поэтический покров».

— Владимир Ламздорф, «Дневник. 1894–1896»

Затем Пимен решил вовсе оставить монастырь, жаловался на отчаянное положение и поговаривал о самоубийстве; граф раздражался, но видел в нём «бедного малого», который «совсем одурел», и хлопотал дальше. Он выговорил ему освобождение от монашеского обета без обычного для расстриг поражения в правах, а затем и место по своему ведомству: 9 ноября 1895 года Сипягин сдал министерский экзамен, поразив работоспособностью даже специалиста по международному праву профессора Фёдора Мартенса, вскоре женился и получил назначение в Барселону.

Круг близких у Ламздорфа был, по наблюдению Лошакова, небольшой, но постоянный, и многолетнюю частную переписку он вёл прежде всего с Гирсом. Тон в ней менялся от человека к человеку. С Гирсом и Оболенским Ламздорф был почтителен и сентиментален, а со старым другом и родственником Германом Стенбоком — игрив. 8 февраля 1889 года он записал шутливое уверение Стенбока, что, «когда его желание меня видеть станет слишком сильным», тот добьётся встречи при помощи Гирса.

Современники называли его гомосексуалом

Сексуальных признаний в дневнике нет. Зато о гомосексуальности Ламздорфа писали трое людей, знавших его с разных сторон: чиновник его собственного министерства, издатель «Нового времени» и кадровый дипломат.

Самое прямое определение оставил Лопухин: перечисляя, кого именно поставили управлять ведомством, он назвал в одном ряду с образованием и происхождением и «склонность»: «по склонности гомосексуалист». Записки он составлял в 1927–33 годах, через два десятилетия после событий, но писал о человеке, у которого служил, на приёмах у которого бывал и с которым разговаривал лично:

«Управляющим ведомством назначается товарищ министра, кабинетный человек, никогда за границею по ведомству не служивший, по образованию камер-паж, по склонности гомосексуалист, балтийский помещик граф Владимир Николаевич Ламздорф».

— Владимир Лопухин, «Записки бывшего директора департамента Министерства иностранных дел»

Суворин 9 августа 1904 года записал то же самое куда грубее. Начал он с переписки князя Владимира Петровича Мещерского, издателя крайне правого «Гражданина», с чиновником Николаем Владимировичем Бурдуковым, найденной у министра внутренних дел Вячеслава Плеве, а затем перешёл к Ламздорфу, которого без всяких иносказаний назвал педерастом:

«Нашлась у Плеве переписка кн. Мещерского с его любовником Бурдаковым. Переписку читал царь. Он относится к этой „партии“ равнодушно, называет гр. Ламздорфа „мадам“, его любовника Савицкого повышает в придворных чинах. Ламздорф хвастается тем, что он 30 лет провел в коридорах мин. иностр. дел. Так как он педераст, и мужчины для него девки, то он 30 лет провел как бы в борделе. Полезно и приятно!»

— Алексей Суворин, «Дневник», 9 августа 1904 года

Ламздорфа и Мещерского, гомосексуала, которого в Петербурге звали «князем Содома и Гоморры», Суворин записал в одну «партию». Никакой «партии», конечно, не существовало. Ламздорф был монархистом умеренно либеральных взглядов, которого консервативные газеты «охранительного направления» раздражали. Осторожного министра и крайне правого публициста не связывало ничего, кроме влечения к мужчинам, и друг друга они не выносили. В дневнике Ламздорф называл одну статью Мещерского «непристойной», самого князя — «отвратительным», а о его газете писал: «Я возмущен глупостями, которые читаю в „Гражданине“».

Ламздорфа Суворин знал лично и принимал у себя дома, но удовольствия от этих визитов не получал. 7 марта 1901 года он записал в дневнике:

«У меня в доме были министры: Витте, Ламздорф, Ермолов, Муравьев и предс. госуд. совета Дурново. Я был только сконфужен, а удовольствия никакого».

— Алексей Суворин, «Дневник», 7 марта 1901 года

Причины не любить министра у Суворина были служебные. Его «Новое время» требовало более твёрдой политики на Дальнем Востоке, а министерство пыталось управлять тем, что газета печатает.

Третий свидетель, дипломат Соловьёв, писал о том же осторожнее — без слова «гомосексуалист», но с прямым указанием на «противоестественные половые вкусы» министра и его любимцев:

«В мемуарах Ламздорфа проскальзывает, что он был удовлетворен своей ролью закулисного наперсника министра, дававшей ему возможность быть вершителем судьбы коллег, находящихся на заграничных постах. К тому же, справедливо или нет, но в петербургском обществе Ламздорф и все его любимцы пользовались определенной репутацией по своим противоестественным половым вкусам».

— Юрий Соловьёв, «Воспоминания дипломата. 1893–1922»

Пока речь шла о дневниках и разговорах в гостиных, репутация министра оставалась частным делом. В мае 1904 года она выплеснулась на улицу.

Нападение князя Долгорукого

В мае 1904 года министр выходил из ресторана на Морской улице, когда князь Алексей Николаевич Долгорукий набросился на него с палкой. О причине рассказывали по-разному. 28 мая саратовский губернатор Пётр Аркадьевич Столыпин, будущий глава правительства, написал жене Ольге Борисовне:

«Был у меня Нессельроде. Завтра обедает у меня Павлов. Он рассказывал, что Ламздорфа на улице палкою побил Алексей Долгорукий и что последнего посадили в сумасшедший дом. Он заявил, что бил его за то, что он бугр [гомосексуал] и плохой министр».

— Пётр Столыпин, письмо Ольге Столыпиной, 28 мая 1904 года

«Бугр» — русская передача французского bougre, старого оскорбительного названия мужчины, которому приписывали секс с мужчинами. Слух шёл по цепочке. Столыпин пересказывал жене слова Павлова, а тот — объяснение, которое приписывали Долгорукому.

Писатель и библиограф Сергей Рудольфович Минцлов записал другую версию — нападавший кричал «изменник» и винил министра в военных неудачах. Князя отдали под медицинское наблюдение, а затем административно выслали в Архангельск. Настоящий мотив так и остался неизвестным.

Само слово, которым Долгорукий будто бы объяснил свой поступок, Ламздорф знал хорошо. 26 апреля 1891 года он записал придворную шутку о великом князе Сергее Александровиче — брате Александра III, московском генерал-губернаторе и тоже гомосексуале:

«По городу циркулируют два новых анекдота. „Москва стояла до сих пор на семи холмах, а теперь должна стоять на одном бугре“ (bougre). Это говорят, намекая на великого князя Сергея».

— Владимир Ламздорф, «Дневник. 1891–1892»

Такие шутки Ламздорф записывал не по одному разу. Брак великого князя с Елизаветой Фёдоровной остался бездетным, и когда по городу прошёл слух о беременности великой княгини, в дневнике появился ещё один анекдот:

«Ввиду некоторых особенностей, приписываемых великому князю, эту беременность объясняют чудом. Граф Капнист зло заметил по этому поводу, что это может быть лишь „непорочным зачатием“».

— Владимир Ламздорф, «Дневник. 1891–1892»

Солидарности с другим гомосексуалом в этих записях нет: общее влечение к мужчинам не мешало Ламздорфу пересказывать про великого князя самые злые анекдоты города. Ещё 1 ноября 1889 года он писал о его жене:

«Я думаю, что бедная женщина должна также иногда сильно чувствовать интеллектуальное, моральное и физическое убожество своего жалкого супруга».

— Владимир Ламздорф, «Дневник. 1886–1890»

Ламздорф и его любовник Савинский

Чаще других рядом с Ламздорфом называли одно имя. Александр Александрович Савинский родился в 1868 году и поступил в Министерство иностранных дел в 1891-м. К началу 20 века он стал первым секретарём, затем вице-директором и директором Канцелярии министерства.

Ламздорф продвигал его по службе и почти всюду брал с собой. Начало постоянных поездок Савинский датировал 1899 годом:

«В 1899 г. меня выбрали сопровождать тогдашнего министра, графа Ламздорфа, в официальную поездку».

— Александр Савинский, «Воспоминания русского дипломата»

Здесь Савинский ошибся: министром Ламздорф стал только на рубеже 1900 и 1901 годов. В остальном его хронология сходится: он и правда сопровождал министра в Крым, в финляндские шхеры, по Европе и на балканских переговорах.

Доверие было не только дорожным. Ламздорф доверял Савинскому даже личный секретный шифр Николая II и Вильгельма II:

«Император Николай дал код графу Ламздорфу, который, не имея времени для этой работы, попросил императора доверить код мне для шифрования и дешифрования».

— Александр Савинский, «Воспоминания русского дипломата»

Так Савинский оказывался «первым человеком», читавшим часть телеграмм кайзера. Известие о нападении Японии на Порт-Артур пришло в час ночи. «Графа Ламздорфа разбудили, и через несколько мгновений он позвонил мне, чтобы сообщить о содержимом конверта», — вспоминал Савинский.

Историк Антон Лошаков называл Савинского одним из самых близких к Ламздорфу людей и его личным секретарём, а роль его при графе сравнивал с ролью самого Ламздорфа при Гирсе: тот же круглосуточный доступ к бумагам, к шифрам и к начальнику. Сами мемуары Савинского, которые «пропитаны пиететом к личности графа Ламздорфа», в научный оборот ввёл Лошаков, он же перевёл их на русский и издал в 2022 году.

Лопухин, служивший тогда в том же министерстве, описывал их как пару, которую в ведомстве видели каждый день: министр возит секретаря за собой и выставляет его на приёмах вместо хозяйки дома:

«С назначением Ламздорфа министром перед Савинским настойчиво расчищается путь к дипломатической карьере. Он уже первый секретарь канцелярии, вскоре вице-директор, еще погодя — директор.

Министр всячески его приближает к себе. Ламздорф и Савинский неразлучны. Дает министр раут — Савинский встречает, приветствует, провожает гостей. Едет министр к царю в Крым, в финляндские шхеры или с царем за границу для присутствования при официальных встречах царя с иностранными монархами, Савинский всюду сопровождает Ламздорфа».

— Владимир Лопухин, «Записки бывшего директора департамента Министерства иностранных дел»

Тут же Лопухин объяснял, что в министерстве эту близость понимали однозначно — как связь министра с подчинённым, и что Савинский за неё расплачивался:

«Ввиду особенной склонности министра весьма интимного свойства, близость Савинского к Ламздорфу порождает злые слухи. Они приобретают широкое распространение, используются для создания вокруг Савинского заведомо враждебной атмосферы. Некоторые сослуживцы Савинского стали от него отворачиваться. И в обществе многие лица стали сторониться Савинского».

— Владимир Лопухин, «Записки бывшего директора департамента Министерства иностранных дел»

Савинскому, по словам Лопухина, приходилось избегать «гибельного для его карьеры скандала». В 1912 году, на рауте министра иностранных дел Сергея Дмитриевича Сазонова, Лопухин вспомнил эту пару снова — и показал, чьё именно место занимал при Ламздорфе Савинский:

«Я не присутствовал на подобных раутах министра иностранных дел со времен гр<афа> Ламздорфа. Подкупающим отличием было, что взамен всегда и всюду всем афишировавшегося гр<афом> Ламздорфом Савинского, на этот раз в том же аванзале вместе с Сазоновым встречала и приветствовала гостей симпатичная и по внешности привлекательная дама».

— Владимир Лопухин, «Записки бывшего директора департамента Министерства иностранных дел»

В этом сравнении Савинский занимал у Ламздорфа то место, которое у Сазонова досталось жене министра. Сам Лопухин относился к Савинскому неприязненно: «красивый собою, ловкий арривист», то есть карьерист.

В 1915 году Соловьёв встретил Савинского, уже посланником в Софии, и назвал его любимцем министра:

«После семилетнего перерыва я снова побывал в нашей миссии в Софии. Посланником там являлся бывший директор канцелярии министерства при графе Ламздорфе его любимец А. А. Савинский».

— Юрий Соловьёв, «Воспоминания дипломата. 1893–1922»

В другом месте Соловьёв относил Савинского к бывшим ставленникам старой министерской группы. А Гартвига тот же Соловьёв называл «правой рукой Ламздорфа» без всякого сексуального намёка. В любовники министра, стало быть, попадал не каждый приближённый: репутация такого рода закрепилась именно за Савинским, и держалась она независимо от того, кто о нём писал.

В своём дневнике Извольский пересказывал министерские разговоры о связи Ламздорфа с Савинским и заключал:

«Граф Ламздорф если, может быть, и не активный педераст, то, во всяком случае, человек ненормальный».

— Александр Извольский, «Дневник за 1906 год». ГАРФ. Ф. 559. Оп. 1. Д. 86

Извольский плохо относился к предшественнику и заодно оправдывал собственные кадровые решения, хотя знал лично и Ламздорфа, и Савинского. Лошаков отдельно предупреждал об этой предвзятости:

«[…] используя свидетельства Извольского, не следует забывать о его непростых отношениях с В. Н. Ламздорфом».

— Антон Лошаков, «Граф В. Н. Ламздорф — государственный деятель и дипломат»

Ещё один свидетель — бывший дипломат Евгений Николаевич Шелкинг. До 1903 года он служил в европейских миссиях и дошёл до первого секретаря посольства, а затем оставил министерство и стал журналистом, писал в том числе для «Нового времени». Сексуальную репутацию Ламздорфа он связывал с его покровительством молодым мужчинам:

«Женщины никогда не играли никакой роли в его жизни, и потому молва приписывала ему репутацию извращенца. Он сам давал пищу этим слухам, оказывая большое покровительство некоторым мужчинам из своего окружения, которые по большей части были поразительно красивыми молодыми людьми».

— Евгений Шелкинг, The Game of Diplomacy, с. 134; перевод «Урании»

Дальше Шелкинг переходил к Савинскому. Ламздорф взял красивого молодого третьего секретаря с собой в Крым, а по возвращении тот получил придворное звание камер-юнкера и быстро дошёл до второго, а потом и до первого секретаря. Придворную шутку Шелкинг тоже привёл полностью и назвал источник, флаг-капитана Николая Николаевича Ломена:

«Однажды, на гала-представлении в честь приезда в Петроград германского императора, Савинский исполнял обязанности церемониймейстера. В одном из антрактов император Николай, обратившись к своему флигель-адъютанту адмиралу Ломену, который и рассказал мне эту историю, сказал ему: „Покажите мне графиню Ламздорф“. Он имел в виду Савинского!»

— Евгений Шелкинг, The Game of Diplomacy, с. 134–135; перевод «Урании»

У этих разговоров были и служебные последствия. В 1902 году Савинский, не оставляя должности в министерстве, получил ещё и придворное назначение церемониймейстера, распорядителя дворцовых церемоний. Против этого назначения возражал его будущий начальник по двору, обер-церемониймейстер граф Василий Александрович Гендриков. Что вышло дальше, 14 апреля 1902 года записал в дневнике Половцов:

«По поводу одной из таких милостей в стенах Зимнего дворца распространяется крупный скандал. Несколько месяцев тому назад министр иностр(анных) дел Ламздорф просил о назначении церемониймейстером одного из секретарей своей канцелярии, некоего Савинского. Ламздорфу было в том отказано по настоянию гр. Гендрикова — обер-церемониймейстера. Гендриков утверждает что ему положительно известно, что Ламздорф состоит в предосудительно-интимных сношениях с Савинским, и что государь, вследствие этого, дал ему, Гендрикову, обещание, что такого назначения никогда не последует.

В 7 ч. вечера в субботу Гендриков получил от министра двора уведомление, что Савинский назначен церемониймейстером. Гендриков немедленно отправил Фредериксу просьбу об увольнении его от должности обер-церемониймейстера. Все это со стороны Гендрикова было понятно, но ему следовало молчать, а вместо того он не стесняясь рассказывал эту грустную историю во всех подробностях, не исключая той, что Ламздорф в письме Фредериксу угрожал отставкою, если желание его не будет исполнено».

— Александр Половцов, дневник, 14 апреля 1902 года

О том, как Ламздорф расставлял людей, говорили и помимо Савинского. Кадровую систему предшественника Извольский описывал так:

«Он был совершенно недоступен для большинства своих подчиненных, окружив себя узким кругом личных друзей, среди которых он распределял наиболее важные посты».

— Александр Извольский, «Воспоминания»

Через три месяца после записи о «мадам» Суворин вернулся к теме и вписал гомосексуальных сановников в общий список того, что, по его мнению, губило государственную службу, — рядом с ворами, взяточниками и доносчиками:

«Что касается того, что я готов бы „всех призвать на свой суд и расправу“, то это справедливо с поправкой не на „свой суд и расправу“, а на суд и расправу общественного мнения. И не „всех“ вообще, а всех бездарных, которые гонят даровитых и независимых людей, всех воров и взяточников, всех интриганов, всех лживых доносчиков, даже некоторых педерастов, которые своим любовникам или любовницам мужского пола доставляют места, на государственной службе и на частной, пользуясь своим положением и приравнивая заслуги государству — и обществу к заслугам их собственной…»

— Алексей Суворин, «Дневник»

После отставки Ламздорфа Савинский остался на своём месте. Новый министр ценил его способности, исполнительность и знание аппарата — покровительство и компетентность друг друга не отменяли. Лопухин писал, что положение Савинского при новом министре даже улучшилось, а «дурная молва о причинах успехов Савинского умолкла».

Сам Савинский подробно описал поездки, шифровальную работу и разговоры с министром, но о гомосексуальности Ламздорфа и о слухах про их связь не написал ни слова. После смерти графа он по распоряжению Николая II разбирал его бумаги для передачи в архив.

Отставка и смерть

В конце апреля 1906 года, через день после открытия Первой Государственной думы, Ламздорф оставил министерство. Его сменил Извольский. Николай II ещё в конце 1905 года объяснял будущую смену политическими причинами:

«Граф Ламздорф — типичный чиновник старого режима — не смог бы примениться к новому порядку вещей и вынужден будет уйти в отставку перед открытием Думы».

— Николай II в пересказе Александра Извольского, «Воспоминания»

Наказанием за частную жизнь отставка не была — и, судя по документам, не была только политической.

Бельгийский посланник граф де Грель-Ружье доносил 4 мая 1906 года, что за несколько месяцев до ухода у Ламздорфа начались сердечные припадки, сильно его встревожившие, но предписания врачей граф выполнял плохо, «считал невозможным ослабить неустанную работу».

Тот же посланник писал, что честности, лояльности и прямоты характера графа не отрицает никто и что, не отстрани его «сильная партия, забравшая в свои руки политику на Дальнем Востоке», войны с Японией удалось бы избежать. Французская Le Temps замечала, что французы могут питать к уходящему министру «лишь чувства признательности и уважения».

Ламздорфа назначили в Государственный совет — верхнюю палату, в которую высших чиновников подбирал сам император. Летом 1906 года Николай II, как и в прежние годы, отдал в его распоряжение западную половину Елагина дворца. За службу он получил ордена Святого Владимира 2-й степени, Святого Станислава 1-й степени, Святой Анны 1-й степени, Белого орла и Святого Александра Невского.

Савинский писал, что после отставки здоровье Ламздорфа было подорвано, а сам он был «морально подавлен»:

«Граф Ламздорф был жертвой своей собственной честности и неизменной преданности своему монарху».

— Александр Савинский, «Воспоминания русского дипломата»

В декабре 1906 года тяжело больной Ламздорф получил четырёхмесячный отпуск и в январе 1907 года уехал лечиться на Итальянскую Ривьеру.

19 марта 1907 года он умер в Сан-Ремо в возрасте 62 лет. Современники называли причиной сердечный приступ или стенокардию; графа нашли в рабочем кабинете. Похоронили его в Петербурге, на Смоленском лютеранском кладбище.

Шесть лет внешней политикой империи распоряжался гомосексуал, которого император за глаза называл «мадам», и в верхах об этом знал всякий, кому положено было знать. Уголовный запрет при этом никуда не делся: 995-я статья Уложения о наказаниях грозила за «мужеложство» лишением прав и заключением. Но закон этот доставал крестьян, рабочих и городскую бедноту, а к людям с чином и титулом не подходил близко, и однополое влечение на вершине империи оказывалось ни редкостью, ни помехой карьере.

Биография Ламздорфа разрушает и ещё один устойчивый стереотип — о несовместимости гомосексуальности с искренней верой и правыми убеждениями. Граф был православным, летовал в монастыре, переписывался с Иоанном Кронштадтским и не сомневался в божественном праве царей — и одновременно имел любовные связи с мужчинами.

Называть его среди своих имён русская ЛГБТ-история может с полным основанием. Ламздорф удержал страну от войны на Балканах и от войны с Великобританией, спорил с самодержцем, поставив совесть выше повиновения и содержал благотворительные общества. Служил он империи честно, и честности этой не отрицали даже те, кто его не любил.