Алексей Апухтин: гомосексуал, поэт и друг Чайковского

Алексей Николаевич Апухтин известен прежде всего как автор стихотворений, ставших популярными романсами: «Ночи безумные, ночи бессонные», «Пара гнедых», «День ли царит». Положенные на музыку, эти тексты со временем заслонили остальное творчество поэта.

Между тем в культуре России Апухтин стал важным связующим звеном между романтизмом Золотого века и психологизмом века Серебряного. В истории литературы он остался не только как выдающийся лирик эпохи Александра III, но и как человек, чья биография неразрывно связана с жизнью композитора Петра Ильича Чайковского.

Документальные источники, письма и мемуары подтверждают их глубокую привязанность и однополое влечение. Отражение этой идентичности исследователи находят и в текстах Апухтина, отмечая в его любовной лирике «поэтику уклонения» — виртуозное и последовательное избегание указаний на пол адресата.

Детство и Училище правоведения

Алексей Апухтин родился 15 (27) ноября 1840 года в небогатой дворянской семье в городе Болхове Орловской губернии, а его детство прошло в родовом имении отца — деревне Павлодар. Мать, Мария Андреевна (в девичестве Желябужская), привила сыну страстную любовь к поэзии. Впечатлительный мальчик обладал феноменальной памятью и с лёгкостью заучивал наизусть огромные тексты.

Окружающие рано распознали в Апухтине незаурядное литературное дарование. В мае 1853 года он поступил в петербургское Императорское училище правоведения. Уже через год, во время Крымской войны, четырнадцатилетний воспитанник громко дебютировал в печати с патриотическим стихотворением «Эпаминонд», за которым последовал успех в авторитетном журнале «Современник». Писатели Иван Сергеевич Тургенев и Афанасий Афанасьевич Фет пророчили юноше блестящее будущее, а критик Александр Васильевич Дружинин, встретив его в декабре 1855 года, записал:

«[Лев] Толстой представил мне мальчика-поэта Апухтина, из училища правоведения».

— Александр Дружинин. «Дневник» (1855)

Само Училище правоведения, открытое в 1835 году для подготовки высшей бюрократической элиты, славилось не только превосходным образованием: оно было одним из главных центров гомосоциальной культуры Петербурга. В закрытых мужских заведениях того времени легко складывались эмоциональные и сексуальные связи между воспитанниками.

Эту традицию фиксировала даже субкультурная литература: например, вышедший в 1879 году в Женеве крошечным тиражом сборник «Русский эрот не для дам». Он использовал интимный фольклор элитных школ как политическое оружие для дискредитации высокопоставленных выпускников (включая министра юстиции Дмитрия Николаевича Набокова и обер-прокурора Святейшего Синода Константина Петровича Победоносцева), а его предисловие открыто заявляло о широком распространении гомосексуальных отношений.

Именно в этой специфической среде пересеклись пути Алексея Апухтина и Петра Чайковского, оказавшихся в одном классе. Апухтин, обладая блестящим интеллектом и звёздным статусом литературного вундеркинда, быстро занял доминирующую позицию и стал наставником для менее уверенного в себе одноклассника. Он помогал другу осмыслять первые влюблённости — например, сильное чувство к младшему товарищу по училищу Сергею Кирееву. Писательница Нина Николаевна Берберова так описывала влияние тринадцатилетнего Апухтина, которого она прямо называла «соблазнителем»:

«Всё, что до сих пор было свято для Чайковского, понятие о Боге, отроческая любовь к ближним, уважение к старшим, — всё это вдруг было осыпано насмешками… Чайковский почувствовал, что весь он, со всеми своими мыслями и чувствами, меняется у себя на глазах… Рядом с ним Чайковский казался мальчиком средних способностей, располагавшим к себе какой-то безобидностью, бесцветностью…

Ночами в дортуаре [общей спальне] они шептались до полуночи (их постели стояли рядом), у них были на всю жизнь схороненные от других тайны. Они любили друг друга, один — с оттенком покровительства и власти, другой с завистливой тревогой: у Апухтина всё было ясно, это был уже сложившийся человек, с талантом, с будущей славой. У Чайковского — всё темно».

— Нина Берберова. «Чайковский» (1936)

Влияние Апухтина и атмосфера закрытого заведения помогли композитору разобраться в себе. По свидетельству Берберовой, после нескольких попыток увлечься девушками из светского общества молодой Чайковский окончательно принял свою природу:

«Уже через год он почувствовал полное, окончательное, непреоборимое равнодушие к женщинам».

— Нина Берберова. «Чайковский» (1936)

Летом 1857 года Апухтин написал другу шуточное стихотворение с отсылкой к знакомой обоим петербургской кондитерской. В нём невинная шутка о сладостях естественно переходит в шутку о поцелуе:

(В кондитерском контексте 19 века «макароны» — это сладкое миндальное печенье, ныне известное как макарон. — Прим. ред.)

В 1859 году Апухтин окончил училище с золотой медалью, но триумф омрачила смерть матери. Эта утрата стала для него тяжелейшим ударом и заложила основу глубоко элегического стиля, пронизанного мотивом экзистенциального одиночества.

Служба, критика и скандал в «Шотане»

После выпуска друзья продолжили держаться вместе: Апухтин и Чайковский служили в Министерстве юстиции и, по слухам, жили в одной квартире. Издатель Алексей Сергеевич Суворин в дневнике за 1889 год записал слова своего знакомого Маслова об этом периоде:

«Чайковский и Апухтин оба — педерасты, жили как муж с женой… Апухтин играл в карты. Чайковский подходил и говорил, что идёт спать. Апухтин целовал у него руку и говорил: „Иди, голубчик, я сейчас к тебе приду“».

— Алексей Суворин. «Дневник»

Однако беззаботная молодость вскоре столкнулась с суровыми реалиями. На рубеже 1850–60-х годов российское общество переживало радикальные перемены. В литературе стали доминировать критики-демократы, требовавшие от поэзии гражданского служения и социальной пользы. В 1859–60 годах критик Николай Александрович Добролюбов под псевдонимом Конрад Лилиеншвагер опубликовал едкие рецензии и пародии, обвиняя стихи Апухтина в «будуарности» и оторванности от народных страданий. Добролюбов вывел жёсткую формулу классового антагонизма:

«Публика спит, народ давно уже встал и работает. Публика работает (большей частью ногами по паркету), народ спит или уже встаёт опять работать… в публике грязь в золоте, в народе — золото в грязи».

— Николай Добролюбов

Это больно ранило мнительного поэта. Не желая подстраивать свой талант под политическую конъюнктуру, он принял кардинальное решение: перестал публиковаться в прессе более чем на двадцать лет.

Вскоре последовал и светский удар. В 1862 году Чайковский, Апухтин и несколько их бывших сокурсников оказались в центре скандала вокруг петербургского ресторана «Шотан». По воспоминаниям брата композитора, драматурга Модеста Ильича Чайковского, участников застолья «ославили на весь город в качестве бугров».

Слово «бугр» или «бугор» в русском городском жаргоне 19-го века обозначало гомосексуального мужчину. Оно происходит от французского bougre, восходящего к позднелатинскому этнониму bulgarus (болгарин). В 11–13-х веках французская католическая церковь называла так еретиков-катаров и богомилов (чьё учение пришло с Балкан), обвиняя их в отказе от репродуктивного секса и содомии. Со временем слово проникло в Россию через франкоязычную аристократию.

В Российской империи гомосексуальность строго преследовалась. Согласно «Уложению о наказаниях уголовных и исправительных» 1845 года (вступившему в силу в 1846 году), параграф 995 предусматривал за «противоестественный порок мужеложства» лишение всех прав состояния и ссылку в Сибирь на срок от четырёх до пяти лет. Впрочем, суровость буквы закона смягчалась классовой избирательностью: в среде аристократии и творческой элиты уголовное преследование применялось крайне редко и служило скорее инструментом шантажа. Полиция негласно вела списки лиц с гомосексуальными наклонностями, но императорский двор предпочитал закрывать на это глаза. Именно этот негласный компромисс позволял Апухтину вести относительно открытый образ жизни.

Тем не менее скандал в «Шотане» имел последствия. Хотя до уголовного дела не дошло, пути друзей на время разошлись. Апухтин ушёл из Министерства юстиции и уехал в родовое имение. Чайковский, остро переживавший угрозу публичного позора, кардинально изменил судьбу: поступил во вновь открывшуюся консерваторию и решил стать профессиональным композитором.

Жизнь в Орле и возвращение в Петербург

С 1862 по 1868 год Апухтин жил в Орловской губернии, где числился старшим чиновником особых поручений при губернаторе. Ездя по уездам, он вплотную столкнулся с коррупцией бюрократического аппарата и суровым бытом пореформенной России. Этот опыт лишил его остатков юношеских иллюзий. Поэт увлёкся пессимистической философией Артура Шопенгауэра, что нашло прямое отражение в его лирике — которую он теперь писал исключительно «в стол». За всё это время он лишь однажды, в 1865 году, вышел к публике, прочитав две благотворительные лекции о творчестве Александра Пушкина.

В 1868 году Апухтин окончательно вернулся в Петербург, получив должность-синекуру в Министерстве внутренних дел. К этому времени из-за наследственной предрасположенности и нарушения обмена веществ он превратился в человека, страдающего патологической формой тучности. Однако физическая грузность удивительным образом контрастировала с его утончённой душевной организацией: он мгновенно стал одной из центральных фигур столичных аристократических салонов.

В отличие от Апухтина, Чайковский сублимировал свою маргинальность через колоссальную работоспособность. Став национальным символом, композитор обрёл надёжную защиту от гомофобных нападок. Апухтин же, напротив, избрал путь внутренней эмиграции и эстетизма. Он осознанно отказался от этики продуктивности, предпочитая оставаться салонным дилетантом и виртуозно превращая собственную праздность в вид искусства.

Разность этих жизненных стратегий прекрасно иллюстрирует их переписка. Весной 1866 года Чайковский написал другу из Москвы, призывая его отказаться от лени и начать профессионально трудиться на литературном поприще. Апухтин ответил саркастически:

«Ты, как наивная институтка, продолжаешь верить в „труд“, в „борьбу“… Для чего трудиться? С кем бороться? Пепиньерка милая, убедись раз навсегда, что „труд“ есть иногда горькая необходимость и всегда величайшее наказание, посланное на долю человека, — что занятие, выбранное по вкусу и склонности, не есть труд… Неужели же то, что я любуюсь красотой Х-а, считать тоже трудом?»

— Алексей Апухтин. Из письма Петру Чайковскому (1866)

Этот ответ не только защищает право на праздность, но и приоткрывает завесу над ЛГБТ-субкультурой того времени. Апухтин использует феминизированные обращения к другу («институтка», «пепиньерка милая» — так называли воспитанниц закрытых женских школ), что было характерно для гомосексуального сленга петербургской богемы, и говорит о мужской красоте как об объекте эстетического наслаждения.

Будучи принципиально не печатающимся автором, Апухтин тем не менее пользовался всероссийской славой: его тексты расходились в тысячах рукописных списков. Огромную роль играл его гипнотический дар декламации — поэт читал стихи глубоко, но без театральной аффектации. Цензор и мемуарист Александр Васильевич Никитенко записал после одного из таких вечеров:

«До сих пор мне неизвестный поэт Апухтин читал свои стихи… Я вообще мало доверяю стихам нынешних новых поэтов, но настоящие, к моему удовольствию, оказались прекрасными».

— Александр Никитенко. «Дневник»

Любовная лирика и музыкальность стиха

Наивысший литературный успех пришёл к Апухтину в 1880-е годы. Его поэзия, изобилующая трёхсложными размерами (анапест, амфибрахий), идеально подходила для жанра романса, так как ритмически имитировала прерывающееся человеческое дыхание.

Британский музыковед Филип Росс Буллок объясняет, почему Апухтин и Чайковский выбрали для своего творческого союза именно форму романса. Во второй половине 19-го века в большой литературе господствовал реалистический роман, требовавший от автора чёткой социальной и моральной позиции. Романс же наследовал эстетику салонной культуры с её недосказанностью и фрагментарностью. Это позволяло авторам безопасно сублимировать внутренние конфликты в музыку, которая эмоционально компенсировала то, о чём умалчивал текст.

Свобода от жёстких жанровых рамок проявлялась и в самой лирике Апухтина, где он разработал сложную систему недосказанности. Американский исследователь Брайан Джеймс Баэр называет это «поэтикой уклонения». По мнению Баэра, выбор лирической формы открывал широкое пространство для квир-интерпретаций: стихотворение позволяло легко скрыть пол адресата. Поскольку в русском языке прошедшее время глаголов и прилагательные прямо выдают гендерную принадлежность, Апухтин искусно обходил это правило с помощью настоящего и будущего времени, повелительного наклонения и обращений к неодушевлённым предметам.

Характерный пример — стихотворение «Сухие, редкие, нечаянные встречи…». Лирический герой подбирает слова, которые не позволяют определить, к кому именно он обращается:

В стихотворении «В театре» (1881) Апухтин говорит о себе в мужском роде, но обращается не к человеку напрямую, а к частям его тела («глаза блестели», «детский смех», «сердце билося»), что также избавляет текст от раскрывающих пол окончаний:

Апухтин свободно владел французским, итальянским и немецким языками. В своих поэтических переводах он намеренно исключал гетеросексуальные маркеры оригинала. Переводя стихотворение немецкого поэта Людвига Рельштаба «Серенада» (Ständchen), он опустил обращение в женском роде (Holde) и перевёл средний род Liebchen словосочетанием мужского рода «друг прекрасный»:

Наиболее сложным примером квир-перформативности Баэр называет перевод стихотворения французской писательницы Дельфины де Жирарден «Он так меня любил» (Il m’aimait tant). В нём Апухтин выступает в роли женской лирической героини. Завершая каждую строфу фразой «Он так любил меня!», поэт-мужчина примеряет на себя женский голос. Позже этот текст положил на музыку Пётр Чайковский, что добавило произведению дополнительный гомоэротический подтекст.

Для Апухтина создание квир-литературы заключалось не в прямом заявлении о своей идентичности, а в перформативной игре и отказе от жёстких гендерных рамок. Лишённый пола текст становился радикально инклюзивным — гомосексуальные читатели могли свободно находить в нём свой личный опыт.

Этому эстетическому выбору способствовала и сама эпоха. Апухтин и Оскар Уайльд были современниками, но в отличие от британского коллеги, русский поэт не подвергался преследованиям. Следовательно, его поэтика уклонения была продиктована не столько страхом цензуры, сколько осознанным художественным выбором. Как отмечает историк Александр Познанский, в реальной жизни поэт не скрывался:

«[Апухтин] вёл открыто гомосексуальный образ жизни, ничему не стеснялся, ничего не боялся и делал свой образ жизни объектом собственных шуток».

— Александр Познанский. «Чайковский: поиск внутреннего человека» (1991)

Эмоциональная и творческая связь между Апухтиным и Чайковским сохранялась десятилетиями. В декабре 1877 года, переживая тяжелейший психологический кризис после катастрофической попытки жениться, Чайковский обрёл поддержку именно в стихах друга. Находясь в Сан-Ремо, он писал своему брату Анатолию:

«Получил сегодня письмо от Лёли с чудным стихотворением, заставившим меня пролить много слёз».

— Пётр Чайковский. Из письма Анатолию Чайковскому (21 декабря 1877)

Всего композитор создал шесть романсов на стихи Апухтина, среди которых утраченный «Кто идёт», «Забыть так скоро», «Ни отзыва, ни слова, ни привета» и «День ли царит». В 1886 году Чайковский написал один из самых известных шедевров — «Ночи безумные, ночи бессонные»:

▶️ Послушать романс «Ночи безумные» (YouTube)

Триумф первого сборника и поздняя проза

В середине 1880-х годов под давлением влиятельных друзей — в первую очередь великого князя Константина Константиновича (поэта К. Р., чья гомосексуальность также подтверждается дневниковыми записями) — Апухтин преодолел внутренний барьер и согласился издать книгу. В 1886 году вышло первое собрание «Стихотворений», тираж которого мгновенно разлетелся. Апухтин был признан живым классиком.

Александр Блок впоследствии назвал эпоху правления Александра III «глухими, апухтинскими годами», ассоциируя это время с политической реакцией и эскапизмом, идеальным выразителем которого стал Апухтин. В зрелые годы поэт создавал масштабные психологические тексты: исповедальный «Год в монастыре», новаторский драматический монолог «Сумасшедший» (предвосхищающий модернистские поиски Серебряного века) и философский «Реквием».

В последние годы жизни тяжелобольной Апухтин обратился к прозе. Он написал повести «Архив графини Д**» (1890) и «Дневник Павлика Дольского» (1891). В них он отстранённо и с глубоким цинизмом анализировал нравы петербургского света. Тексты пронизаны гипертрофированным вниманием к светским ритуалам — эстетикой, которую сегодня называют кэмпом. Главный герой «Дневника…» — стареющий аристократ-холостяк, чей образ Апухтин отчасти списал с самого себя. В рассказе «Между смертью и жизнью» (1892) писатель смело описал отделение души от тела, обращаясь к мистическому символизму.

Эти повести привели в восторг императора Александра III. Он прослушал «Архив графини Д**» в закрытом кругу в доме попечителя Училища правоведения принца Петра Григорьевича Ольденбургского и настоял на публикации. Позже, в 1939 году, литературное мастерство Апухтина-прозаика высоко оценил писатель Михаил Булгаков. Солидаризируясь с литературоведом Павлом Поповым, он называл поэта «тонким, мягким, ироничным прозаиком».

Болезнь и последние дни

К началу 1890-х годов Апухтин почти полностью потерял способность передвигаться. У него прогрессировала водянка, осложнённая болезнью сердца. Из-за приступов удушья он не мог лежать и круглосуточно сидел в специально сконструированном огромном кресле. Несмотря на мучительные боли и трофические язвы, его интеллект оставался ясным: просыпаясь, он декламировал стихи Александра Пушкина, а новые произведения диктовал секретарю.

Его квартира стала местом паломничества. Чайковский, сам находившийся в зените мировой славы, постоянно навещал больного друга. Они вспоминали годы в Училище правоведения и говорили о грядущем конце.

Алексей Апухтин умер 17 (29) августа 1893 года в Петербурге. На похоронах присутствовал весь цвет столицы. Пётр Чайковский писал своему племяннику Владимиру Львовичу Давыдову:

«В ту минуту, как я пишу это, Лёлю Апухтина отпевают!!! Хоть и не неожиданна его смерть, а всё жутко и больно. Когда-то это был мой ближайший приятель».

— Пётр Чайковский. Из письма Владимиру Давыдову (август 1893)

Биография Апухтина и его относительно открытый образ жизни убедительно опровергают конспирологический миф о самоубийстве Чайковского по приговору «суда чести» бывших правоведов, запущенный советским музыковедом Александрой Анатольевной Орловой. Историк Александр Познанский подчёркивает, что выпускники Училища правоведения прекрасно знали о гомосексуальности обоих друзей, но это не привело к гонениям, а сам Апухтин спокойно окончил свои дни, пользуясь покровительством императора. Чайковский пережил Апухтина всего на несколько месяцев, скончавшись от холеры в октябре 1893 года.

Изначально Апухтин был с почестями похоронен на Никольском кладбище Александро-Невской лавры. В 1956 году, во время советской кампании по перепланировке исторических некрополей, его прах вместе с надгробным памятником перенесли на Литераторские мостки Волковского кладбища.

Сегодня наследие Алексея Апухтина представляет особую ценность. Его биография — редкий пример торжества частной жизни над идеологическим диктатом. Отказавшись соответствовать как государственным шаблонам маскулинности, так и требованиям критиков служить «общественной пользе», Апухтин отстоял право на абсолютную личную автономию. Разработанная им «поэтика уклонения» превратила лирическую недосказанность в пространство индивидуальной свободы. Поэт доказал, что даже в нормативном обществе человек способен сохранить верность своей идентичности и обрести полноправный голос в национальной культуре, опираясь исключительно на внутреннюю независимость.