Александр Голицын: гомосексуал во главе церкви и образования Российской империи

Александр Голицын — одна из самых влиятельных и противоречивых фигур александровской эпохи. Ближайший друг и доверенное лицо российского императора Александра I, он прошёл путь от светского вольнодумца до могущественного обер-прокурора Синода и министра духовных дел, насаждавшего в России мистицизм.

Однако в историю он вошёл не только как реформатор и покровитель Библейского общества, но и как человек, чьи гомосексуальность и личная жизнь стали излюбленной темой для столичных сплетен и политических интриг.

Детство и дружба с будущим императором

Александр Николаевич Голицын родился в Москве 8 декабря 1773 года. Его отец, князь Николай Сергеевич, в своё время пострадал от гонений Бирона и жил в ссылке в Ярославле. Он умер через две недели после рождения сына, успев благословить младенца фамильной святыней — золотым крестом с мощами. Этот крест царица Наталья Кирилловна (мать Петра I) вручила их предку Борису Голицыну за спасение юного царя во время стрелецкого бунта. Реликвия сопровождала Александра Николаевича всю жизнь.

Мать Голицына, Александра Александровна, вскоре вышла замуж во второй раз, и к сыну от первого брака относилась холодно. Голицын вспоминал, что в родительском доме его «содержали в великом страхе». Мать оставляла его на попечении немецкой няньки, которая нещадно секла мальчика, а чтобы никто не догадался о побоях, «прежде сечения обкладывала тело мокрой салфеткой».

С судьбой матери была связана мистическая семейная легенда: однажды князь Чегодаев предсказал ей, что она дважды выйдет замуж за вдовцов, сама останется вдовой, а её сын от первого брака достигнет высот государственной власти. Предсказание сбылось в точности.

По обычаю того времени, Голицына ещё младенцем записали сержантом в Преображенский полк. До 13 лет он получал домашнее образование, отдавая предпочтение истории, французскому и итальянскому языкам. Решающую роль в судьбе будущего министра сыграла покровительница — придворная дама Мария Саввишна Перекусихина. Как отмечал историк Иларион Алексеевич Чистович, она увидела его и полюбила: «Голицын был мальчик крошечный, весёленький, миленький, остренький, одарённый чудесной мимикой, искусством подражать голосу, походке, манерам особ каждого пола и возраста».

По её протекции и личному указу Екатерины II в 1783 году мальчика зачислили в Пажеский корпус. Корпус и екатерининский двор сформировали в Голицыне качества образцового царедворца: острый ум, искусство светской беседы, исключительный талант к имитации чужих голосов, которым он нередко пользовался для розыгрышей. Современники приписывали ему смелую шалость: якобы однажды на спор он дёрнул Павла I за косу, оправдавшись тем, что она криво лежала.

В годы учёбы он не избежал влияния наставников великих князей — швейцарского просветителя Фредерика Сезара Лагарпа и законоучителя протоиерея Андрея Афанасьевича Самборского. Последний отличался либеральными и экуменическими взглядами, обучая воспитанников английскому языку и переписываясь с ними о вере по-французски.

Юный Голицын был свидетелем блестящей эпохи Екатерины II. Сохранился исторический анекдот: однажды полководец Александр Васильевич Суворов был приглашён к императрице на обед в рождественский сочельник, но отказывался от еды, так как по уставу постился «до первой звезды». Императрица, подозвав пажа, велела принести футляр с бриллиантовой орденской звездой и вручила её Суворову со словами, что теперь он может разделить трапезу. Этим пажом был Голицын.

По выходным и праздникам Голицына привозили в Зимний дворец играть с малолетними великими князьями Александром и Константином Павловичами. Эти игры положили начало дружбе с будущим императором Александром I, которая продлилась всю жизнь. Например, в 1806 году, когда у Александра I на фоне стрессов стала развиваться глухота, Голицын вместе с императором тайно обучался языку глухонемых, чтобы иметь возможность общаться с государем знаками.

P.S. Историки и публицисты нередко путают его с двоюродным братом и полным тёзкой — Александром Николаевичем Голицыным-московским, известным под прозвищем Casa rara — «редкая вещица», который прославился тем, что проиграл свою жену Марию Вяземскую в карты Льву Разумовскому. Это два разных человека.

Ранняя карьера и доверенное лицо монарха

Ранняя карьера Голицына развивалась стремительно: в 1791 году он стал камер-пажом, в 1794-м — поручиком Преображенского полка. Не чувствуя склонности к военной службе, он добился перевода в гражданскую и стал камер-юнкером при дворе. В эти же годы он стал для молодого Александра confidant des amours (доверенным лицом в его сердечных тайнах и любовных интригах), что сделало их дружбу ещё более крепкой.

В 1796–98 годах Голицын выполнял при дворе необычную функцию: он сопровождал почётного пленника, персидского принца Муртазу Кули-хана. После смерти персидского принца Голицын унаследовал от него ковры и серебряное оружие, а заодно приобрёл в свете репутацию «специалиста по персидским делам». Эта репутация неожиданно пригодилась в 1807 году: после заключения франко-персидского Финкенштейнского договора занятый войной Александр I поручил персидские дела именно Голицыну.

При коронации Павла I в 1797 году Голицын получил звание камергера. Однако из-за близости к наследнику престола карьера Голицына при Павле I складывалась неровно. В конце 1798 года он был выслан в Москву за некое «непристойное поведение» (по одной из версий, из-за интриг завистников, уязвлённых его острым языком), но вскоре возвращён и стал кавалером ордена Святого Иоанна Иерусалимского. О второй московской ссылке будет сказано ниже.

Во время московских ссылок князь жил уединённо, много читал, общался со знаменитым библиофилом Дмитрием Петровичем Бутурлиным и митрополитом Платоном (Левшиным), что свидетельствует о его ранних духовных исканиях.

После воцарения Александра I он вернулся в столицу насовсем. Став доверенным лицом Александра I, Голицын проявил себя как идеальный царедворец. В отличие от либералов из Негласного комитета, он не утомлял императора проектами реформ, а почтительно ждал его приказов. Члены Негласного комитета даже дали ему ироничное прозвище Monarchique (Монархист), так как Голицын был сторонником самодержавия и считал либеральные идеи «сущим вздором и крушением духа».

Александр I часто использовал Голицына, чтобы передавать свои отказы сановникам, избегая личных конфликтов, и князь с удовольствием играл в эту политическую игру. Например, в 1801 году именно Голицын отговорил бывшего наставника царя, «якобинца» Лагарпа, ехать на коронацию в Москву, избавив двор от его присутствия. Тогда же он блестяще проявил талант интригана, сумев через духовное ведомство оформить скандальный развод для Разумовского и Вяземской.

Впоследствии он не раз решал деликатные проблемы высшей знати: без лишнего шума оформил развод для Алексея Аракчеева, а позже, в 1818 году, и для его адъютанта Петра Андреевича Клейнмихеля, упрятал по церковным тюрьмам скандальных сыновей графа Алексея Кирилловича Разумовского, а в 1812 году виртуозно замял скандал вокруг измены императорской фаворитки Марии Антоновны Нарышкиной с князем Григорием Ивановичем Гагариным. В 1820–21 годах он курировал громкие бракоразводные процессы генералов Николая Михайловича Бороздина, чья жена открыто завела ребёнка от французского пленного генерала, и Александра Ивановича Чернышёва.

С 1810 года Голицын также управлял Императорским кабинетом, занимаясь, помимо прочего, организацией похорон членов царской фамилии и формированием свит: например, для поездки императрицы Елизаветы Алексеевны в Европу в 1813 году. Помимо этого, Голицын ведал и Императорскими театрами: именно он в 1815 году, к возвращению Александра I с Венского конгресса, посоветовал поставить патриотическую оперу-буфф Катерино Кавоса «Иван Сусанин», отговорив двор от более мрачных сюжетов, напоминавших о сожжённой Москве.

Личная жизнь и гомосексуальность

Вторая ссылка Голицына в Москву состоялась в 1800 году. Голицын влюбился во французскую актрису Луизу Шевалье — фаворитку графа Ивана Павловича Кутайсова, к которой проявлял интерес и сам будущий император Александр I. Голицын постоянно вмешивался в их отношения и даже поклялся наследнику, что застрелится у него на глазах, если тот встанет между ним и актрисой.

Шведский посол Курт фон Стедингк с иронией доносил в Стокгольм, что любовь творит чудеса, ведь раньше князь совершенно не интересовался женщинами, и саркастично добавлял, что между замужней актрисой и Голицыным стояло ещё несколько человек. Из-за этого скандала Павел I вновь выслал Голицына в Москву.

Затем император Александр I выслал Луизу из России, вернул Голицына и поручил ему деликатную миссию: выведать у оставшегося в Петербурге брата актрисы, балетного 21-летнего танцовщика Огюста Пуаро, подробности интриг его сестры. По свидетельству того же Стедингка, 28-летний Голицын, ещё недавно «умиравший от любви» к актрисе, на удивление быстро утешился и стал счастлив близкой дружбой с её братом, молодым танцовщиком.

В высшем сословии Российской империи брак считался нормой. При дворе личная жизнь влиятельных сановников воспринималась как продолжение политики. Однако Голицын всю жизнь оставался холостяком.

Скорее всего, Голицын действительно был гомосексуалом. В его окружении часто были молодые люди, но эти симпатии могли оставаться чисто платоническими или скрываться настолько тщательно, что у нас не осталось никаких уголовных дел или документов, кроме писем, воспоминаний и слухов.

Историк Юрий Евгеньевич Кондаков считал, что, «преодолев содомский грех, Голицын постарался вычеркнуть из своей жизни весь тот период, когда он был ему подвержен. Отсюда и пробелы в рассказе о детстве и юности. Понимая, что его наклонность порочна, он смог отказаться от неё. К сожалению, современники не оценили этот шаг, и князь стал жертвой гомофобии».

Также историк Евгений Юрьевич Назаренко отмечал, что, хотя в общественном сознании 1810–20-х годов Голицын воспринимался как один из самых известных гомосексуалов столицы, эта скандальная слава циркулировала в основном в светских и литературных кругах в виде сплетен, тогда как православные противники князя (за исключением Фотия) редко использовали этот аргумент в открытой борьбе, не считая его политически значимым.

Мемуарист Филипп Вигель был известен своими гомосексуальными наклонностями — факт, который современники знали. Несмотря на это, в «Записках» Вигель описывал Голицына в негативном ключе. Например, он приводит характеристику Голицына, приписываемую поэту Денису Давыдову:

«отличался подлостью, притворным интриганством, порочными вкусами, на Востоке столь распространёнными».

— Денис Васильевич Давыдов о Голицыне (в пересказе Вигеля из «Записок»)

В европейской культуре 19 века мужская однополая близость ассоциировалась с Востоком — Османской империей, Персией, Кавказом — как маркер «нецивилизованности».

В мемуарах та же характеристика соседствует с эпиграммой Пушкина «Вот Хвостовой покровитель…». Долгое время считалось, что она написана в конце 1810-х годов, но современные исследователи относят её к лету 1824 года — моменту отставки Голицына. Её полный текст:

Вот Хвостовой покровитель,
Вот холопская душа,
Просвещения губитель,
Покровитель Бантыша!
Напирайте, бога ради,
На него со всех сторон!
Не попробовать ли сзади?
Там всего слабее он.

— Александр Сергеевич Пушкин (эпиграмма на Голицына)

«Вот Хвостовой покровитель» — отсылка к Александре Петровне Хвостовой, подруге Голицына, которую в 1823 году выслали из Петербурга за организацию тайных собраний хлыстовского толка. «Просвещения губитель» — оценка цензурной политики Голицына. «Покровитель Бантыша» — намёк на покровительство для историка и гомосексуала Дмитрия Бантыша-Каменского.

По петербургским слухам, зафиксированным в письме поэта Николая Языкова от 1824 года, именно Бантыш-Каменский по поручению Александра I составил список известных столичных «содомитов» — и первым в этом списке значился Голицын:

«Говорят, что Магницкий составил заговор с Аракчеевым и митрополитом против Голицына, действовал давно уже и, наконец, успел! К сему относится одна, хотя не весьма благопристойная, но весьма любопытная подробность: именно то, что будто бы Государь призывал к себе известного содомита Бантыша-Каменского и приказал ему составить список всех ему знакомых по сей части, что Б.-К. представил таковой список, начав оный Министром Просвещения, потом стоял канцлер и так далее, что он имел ещё после этого аудиенцию у Государя и удостоверил его клятвенно в истине своего донесения».

— Николай Михайлович Языков о слухах про список «содомитов» (из письма Александру Михайловичу Языкову, 24 мая 1824 года)

Эта история из письма документально не подтверждается, такого списка в архивах пока не нашлось, однако она показывает, как сплетни оформлялись в «письменную молву» и как гомосексуальность использовалась как инструмент политических интриг.

В интернете и в популярной литературе также часто встречается цитата из «Записок» Вигеля:

«Не краснея, нельзя говорить об нем, более ничего не скажу: его глупостию, его низостию и пороками не стану пачкать сих страниц».

Однако в оригинальном тексте эти слова адресованы не князю, а чиновнику Коллегии иностранных дел Бантыш-Каменскому.

Во главе духовного ведомства

Назначение обер-прокурором Синода

В сентябре 1802 года Голицына назначили обер-прокурором в 1-м департаменте Сената, а 21 октября 1803 года он занял пост обер-прокурора Святейшего синода, то есть стал светским чиновником, назначенным императором для надзора за Русской православной церковью — по сути, «министром по делам церкви». Узнав о назначении, Голицын воскликнул:

«Какой я обер-прокурор, ведь я ничему не верю!»

Новая должность поначалу наводила на него «грусть могильную», а сотрудничавшие с ним архиереи казались ему пугающими «чернецами в мрачнейших своих рясах». Но государь настаивал и одновременно сделал его своим статс-секретарём — личным докладчиком императора, имевшим право обращаться к нему напрямую, минуя министров. Это дало Голицыну право представлять доклады императору лично, минуя генерал-прокурора, что стало основой его колоссального влияния.

Голицын сопровождал императора в важнейших дипломатических поездках. На знаменитом Эрфуртском конгрессе 1808 года он лично общался с Наполеоном. Услышав фамилию Голицына, французский император спросил: «Тот, что в Синоде?» (Celui du Synode?), и завёл с ним разговор о церковных реформах Петра I, восхищаясь тем, как российский царь сумел подчинить духовенство государственной власти.

Как администратор Голицын оказался эффективен на посту обер-прокурора: он быстро утихомирил страсти, кипевшие при его предшественнике Яковлеве, подчинил себе синодальную канцелярию, установил контроль над секретарями консисторий (церковных судов) и финансами. Примерно 14 лет он контролировал кадры, финансы и управление Русской православной церковью — это самый долгий срок пребывания на посту обер-прокурора за всю историю этого ведомства.

Среди первых решений Голицына также была отправка знаменитого монаха-предсказателя Авеля из Петропавловской крепости в Соловецкий монастырь, разрешение печати старообрядческой книги игумена Сергия, в которой консерваторы видели угрозу, и утверждение в 1804 году Устава лютеранской церкви в России.

Современники отмечали, что князь отличался трудолюбием, но при этом ревностно относился к своей власти: он не терпел постороннего вмешательства и непрошеных советов. Характерен эпизод с его предшественником на посту обер-прокурора, Яковлевым, который пытался поучать молодого князя. Голицын резко оборвал его, а когда Яковлев позже возмутился, что Голицын получил орденскую ленту, которую тот считал своей, князь холодно ответил: «Чем же я виноват, что Государь пожаловал её мне, а не вам».

Совместно с Михаилом Сперанским он разработал масштабную реформу духовных училищ. Чтобы найти средства на содержание бедных учеников семинарий, Голицын придумал следующий финансовый ход: он добился передачи церкви исключительного права на печать и продажу разрешительных молитв и погребальных венчиков (бумажных лент, которые кладут на лоб покойникам при отпевании). До этого их печатали и продавали частные лица. Эта монополия стала приносить духовному ведомству огромные по тем временам доходы — около 100 тысяч рублей в год.

Финансовое управление Голицына было настолько блестящим, что к 1817 году Комиссия духовных училищ накопила огромный капитал. Князь сам предложил императору отказаться от ежегодной государственной субсидии в 2 миллиона рублей и содержать училища исключительно на доходы с церковных капиталов. Александр I был в восторге и издал специальный рескрипт с благодарностью Голицыну за такую экономию государственных средств.

Политика Голицына в отношении старообрядцев была двойственной: с одной стороны, в феврале 1812 года он добился разрешения для них иметь собственных священников. После пожара 1812 года он докладывал царю, что именно старообрядцы активнее всех восстанавливают Москву и строят новые часовни по всей стране. В ответ на жалобы православных архиереев Александр I по совету Голицына разрешил старообрядцам оставить все построенные здания, повелев лишь снять с них колокола. С другой стороны — уже в июне 1812 года министр тайно разослал губернаторам циркуляр с требованием вести негласный учёт численности старообрядцев, готовясь к возможным внутренним волнениям на фоне войны.

Духовный перелом

По собственным воспоминаниям, в годы учёбы в Пажеском корпусе религия стала ему «ненавистною», и он нередко насмехался над христианством. Однако эти просветительские увлечения были поверхностными: известно, что во время опалы при Павле I, находясь в Москве в 1797–1801 годах, молодой князь много занимался самообразованием и общался с митрополитом Платоном, что говорит о его ранних духовных исканиях.

В первые годы на посту обер-прокурора Святейшего синода Голицын не спешил менять привычки. Сам князь позже вспоминал этот период с иронией:

«Иногда в чаду молодого разгулья, в тесном кругу тогдашних прелестниц, я внутренне любил смеяться своей странной случайности, мне очень тогда казалось забавно, что эти продажные фрейлины никак не соображали, что у них на этот раз гостит обер-прокурор святейшего синода».

Его знания о церкви в то время были скудными. Например, искренне недоумевая, почему архиереями в православной церкви могут становиться только монахи, Голицын заявлял: «Это, наверное, какой-нибудь пьяный Патриарх установил». Сам князь позже признавался, что в первые годы руководил Синодом с «языческой добросовестностью».

Затем началось его знакомство с мистикой. Инициатором его увлечения называют Родиона Кошелева — масона и мистика, служившего послом в Дании при Павле I. Дореволюционные и некоторые современные историки (например, Александр Николаевич Пыпин и Кондаков) утверждали, что в 1810 году Кошелев ввёл князя в парамасонский кружок последователей «Авиньонского общества» (или «Нового Израиля»), и называли Голицына масоном.

Однако современные исследователи (в частности, Зазулина) оспаривают это, указывая, что нет документальных подтверждений принадлежности Голицына к ложам. Его визиты в аристократические салоны были, скорее, данью светской моде, чем реальным участием в тайных обществах. Более того, в 1807 году именно Голицын по поручению императора расследовал дело польского оккультиста Тадеуша Грабянки, выдававшего себя за главу «Авиньонского общества». Грабянку обвинили в шпионаже и магии, он умер в Петропавловской крепости, после чего Голицын распорядился тихо похоронить его в католическом костёле Святой Екатерины.

Тем не менее Кошелев действительно принёс в петербургский высший свет идеи так называемого «внутреннего христианства», или «религии сердца»: движения, ставившего личный мистический опыт и экстатическое переживание веры выше внешних обрядов официальной церкви.

На формирование взглядов Голицына повлияли как католический квиетизм — учение о полном и пассивном подчинении воле Бога, представленное трудами Франсуа Фенелона и Жанны Гюйон, так и протестантский мистицизм (Якоб Бёме, Эммануил Сведенборг). Князь стал скептически относиться к возможностям человеческого разума, утверждая: «где положена преграда Всевышним, … уже надобно верить». Своё отношение к Богу он описывал так: «надобно не размышляя обратиться сердцем … к Богу, прося его милости, как дитя, увидя чудовище, бросается в объятия своей матери».

В 1812 году Голицын перестраивал свой дом на Фонтанке, 20. Архитектор Александр Витберг по желанию князя придал домовой церкви таинственный характер: дневной свет отсутствовал, в молельнях стояли подобия гробов из чёрного мрамора, а лампады были сделаны в виде сердец из рубинового стекла.

Мрачная атмосфера дома породила жуткую городскую легенду: якобы Голицын устраивал там хлыстовские радения — экстатические сектантские обряды с дикими плясками, кружением и пророчествами в состоянии транса, а когда об этом прознали шпионы враждовавшего с ним митрополита Амвросия, князь якобы приказал заживо закопать руководившего обрядами старца-хлыста в подвале, откуда по ночам потом слышались стоны. Это были лишь легенды.

По долгу службы ему приходилось читать Евангелие и вникать в церковные дела. Постепенно им овладело чувство собственного несоответствия христианским идеалам. Позже князь изменил образ жизни: перестал посещать театры, выбросил мягкий пуховик, стал спать на узкой деревянной лавке и специально выбрал для спальни самую сырую комнату.

Осенью 1812 года, во время паники из-за оккупации Москвы Наполеоном, Александр I, находившийся в глубоком страхе за свою жизнь и власть, навестил Голицына. Во время их встречи на пол упала французская Библия, открывшись на 90-м псалме царя Давида: «Живый в помощи Вышнего, в крове Бога небесного водворится…».

Голицын с жаром истолковал это как знак свыше, убедив царя, что этот псалом читается при опасности. Этот эпизод произвёл на Александра колоссальное впечатление, и Библия стала его настольной книгой. В память об этом чуде Голицын заказал картину с изображением Ангела в пурпурной накидке, читающего 90-й псалом. Позже это полотно появится на фоне его знаменитого портрета кисти Карла Павловича Брюллова.

Голицын также увлёкся эсхатологией — ожиданием скорого конца света. Опираясь на расчёты немецкого мистика Иоганна Генриха Юнга-Штиллинга, он всерьёз верил, что Второе пришествие Христа произойдёт между 1816 и 1836 годами.

Кроме того, Голицын стал убеждённым экуменистом: он считал, что все христиане объединены в невидимую «внутреннюю церковь», а традиционные конфессии («внешние церкви») имеют лишь второстепенное значение. Своё кредо он формулировал так:

«Пока мы живём на земле и облечены во внешнюю оболочку, мы должны принадлежать наружно к одной из христианских церквей до тех пор, пока у нас не будет пастыря и мы не составим одно стадо».

Историк Чистович отмечал, что мистицизм Голицына носил не теоретический характер, а был мистицизмом «нравственного чувства и сердца». Князь не желал зла православной церкви намеренно, но, ставя её в один ряд со всеми другими конфессиями, объективно принижал её статус в глазах консерваторов. При этом Чистович признавал и заслугу министра: именно Голицын пробудил в высшем свете интерес к вопросам веры, заставив аристократию обратиться от формальной обрядности к внутренним духовным поискам.

Митрополит Московский Филарет (Дроздов) впоследствии охарактеризовал религию министра как «туманный сентиментально-мистический колорит, смешанный с православными догматами и различными еретическими и сектантскими учениями».

Историк Михаил Яковлевич Морошкин давал министру ещё более резкую оценку:

«Этот странный и, по-видимому, добрый человек, изучивший до тонкости и до малейших подробностей науку царедворскую, хитрый придворный, умевший ловко и безопасно пролавировать между дворскими Сциллами и Харибдами при трёх царствованиях… был совершенный младенец в религиозных предметах, почти невежа в православии и жалкое игралище всех сектантов… В этой душе, не имевшей прочной и религиозной подкладки и фундамента, спокойно умещались и уживались все религиозные верования, как бы они противоречивы ни были».

— Михаил Яковлевич Морошкин о Голицыне (из книги «Иезуиты в России»)

Современники по-разному оценивали искренность этого религиозного перелома Голицына. Однако писатель и чиновник Владимир Иванович Панаев, служивший под началом Голицына, в своих воспоминаниях настаивал на подлинности его веры:

«…этот достойный человек, при добрейшем доверчивом сердце, склонный по самому характеру своему к созерцательности, к чудесному, действовал вследствие внутреннего увлечения; от того может быть и переходил за черту, не знал пределов своей ревности; от того верил ложному благочестию других и, к сожалению, подчинялся вредному их влиянию».

— Владимир Иванович Панаев о Голицыне (из «Воспоминаний»)

Голицын часто становился жертвой религиозных мошенников и карьеристов, которые притворялись святыми, чтобы получить от министра деньги и должности. Примером такого карьериста был Михаил Магницкий. По свидетельству того же Панаева, будучи губернатором в Симбирске, Магницкий, чтобы выслужиться перед министром, учредил местное библейское общество и однажды даже выскочил из кареты в грязь и холод, чтобы принять благословение у местного юродивого — исключительно в надежде, что слухи о его «благочестии» дойдут до Голицына. Позже, когда Магницкий оскандалился на губернаторском посту, именно Голицын спас его карьеру, переведя в ведомство просвещения.

Этот мировоззренческий контраст — бывший вольнодумец во главе ведомства, управляющего церковью и просвещением, — объясняет, почему консервативное православное духовенство никогда не воспринимало Голицына как своего. Мемуарист Вигель так описывал эту парадоксальную трансформацию:

«Совершенно невежественный в богословских науках Голицын принадлежал ко всем сектам и ни к одной. Странно было видеть смирного человека, сделавшегося жестоким гонителем за вопросы, которых он не умел ни объяснять, ни даже понимать. А между тем знаменитейшие жертвы падали под ударами его».

— Филипп Филиппович Вигель о Голицыне (из «Записок»)

Ярким примером стало «дело Станевича»: когда литератор Евстафий Иванович Станевич написал книгу «Беседа на гробе младенца» с критикой правительственного мистицизма, цензор архимандрит Иннокентий (Смирнов) пропустил её в печать. Голицын пришёл в ярость. Как вспоминал позже митрополит Филарет, князь вызвал его к себе и с негодованием бросил на стол экземпляр книги, весь исчерченный гневными пометками.

Несмотря на попытки Филарета замять скандал и перепечатать спорные листы, Голицын немедленно доложил обо всём императору и добился фактической ссылки цензора: его отправили епископом в Оренбург, а затем в Пензу. Своё возмущение книгой министр объяснял тем, что автор посмел отдать преимущество Иоанну Златоусту перед Блаженным Августином «потому только, что он Восточной церкви».

Министр духовных дел и народного просвещения

В 1816 году Голицын получил пост министра народного просвещения, а в 1817-м, когда управление религией и образованием объединили в одном ведомстве, возглавил новое Министерство духовных дел и народного просвещения. На этих постах он оставался до 1824 года.

Структура этого министерства была беспрецедентной: как отмечал публицист Александр Скарлатович Стурдза, «скроили платье по его росту, по его отношениям к Государю», то есть это министерство создали специально для Голицына. В одном ведомстве объединили управление православным Синодом, католиками, протестантами, мусульманами и даже язычниками, подчинив всё это одному светскому чиновнику. Позже, когда Голицын уйдёт в отставку, министерство распадётся обратно.

На этом посту в 1820 году Голицын добился учреждения единой Евангелическо-лютеранской церкви в России, назначив первым лютеранским епископом Санкт-Петербурга финна Закариаса Сигнеуса. Это вызвало сильное недовольство остзейского (прибалтийского) дворянства, однако министр жёстко подавил оппозицию.

Особого внимания заслуживает ещё одна должность: с 1819 по 1842 год Голицын руководил Почтовым департаментом. Это означало контроль над перлюстрацией — тайным вскрытием частной переписки. Человек, который читал чужие письма на протяжении 23 лет, был объектом страха и скрытой ненависти даже после ухода с министерских постов.

Библейское общество и перевод Священного Писания

Голицын не просто увлекался мистицизмом лично — он активно насаждал его, используя административный ресурс. Чтобы дать ход журналу «Сионский вестник» Александра Лабзина, которого министр считал лучшим духовным писателем России, Голицын сам стал его цензором и подписывал к печати всё.

В 1820 году Голицын поручил чиновникам переводить труды западных мистиков (Штиллинга, Гюйон, Таулера) и рассылал епархиальным архиереям циркуляры с рекомендацией их покупать. Желая угодить всесильному министру, епископы закупали эти книги сотнями и заставляли подчинённое духовенство приобретать их по завышенным ценам: например, брошюра Гюйон стоила огромные по тем временам деньги — 6 рублей. Так мода на мистическую литературу насаждалась сверху.

Ещё в 1813 году он стал президентом Российского библейского общества (РБО). В августе 1814 года по его представлению было создано Императорское человеколюбивое общество — крупнейшая благотворительная организация империи, где Голицын занял пост главного попечителя.

Главным проектом Голицына оставалось Российское библейское общество. Идея его создания была форсирована осенью 1812 года прибывшими в Петербург британским пастором Джорджем Патерсоном и генералом Робертом Вильсоном, которые нашли в Голицыне горячего сторонника.

Первое собрание общества прошло 11 января 1813 года в доме самого князя, объединив представителей православной, католической, лютеранской и реформатской церквей. Изначально общество создавалось для издания Библии на языках неправославных народов империи, но в феврале 1816 года Александр I поручил Голицыну организовать перевод Священного Писания и на современный русский язык, чтобы сделать его доступным для простого народа.

Всего при Голицыне переводили и издавали Писание на 41 языке. Общий тираж изданных за этот период текстов составил более 500 000 экземпляров.

Настоящим поводом для ярости православного духовенства стал не сам факт массового книгоиздания, а методологический выбор переводчиков: Ветхий Завет переводился на современный русский язык с древнееврейского масоретского текста. Для Русской православной церкви того времени это было неприемлемо: вся православная догматика, литургика и святоотеческая традиция опирались на греческий перевод Библии — Септуагинту. Обращение к еврейскому первоисточнику в обход греческой традиции консерваторы воспринимали как скрытую протестантизацию России и масонский заговор против православия.

Однако реформаторский курс Голицына был органичен в общеевропейском контексте. После наполеоновских войн Александр I считал себя орудием Провидения. В 1815 году монархи Европы подписали Священный союз — пакт, который мыслился не только как дипломатический, но и как реализация проекта христианского единства континента. Голицын был одним из главных идеологов этого курса.

Ещё одним утопическим проектом министра стал созданный в 1817 году «Комитет опекунства израильских христиан». В пылу религиозного энтузиазма Голицын решил массово обращать евреев в христианство и переселять их в специальные сельскохозяйственные колонии. Для этого правительство выделило 24 тысячи десятин (около 26 тысяч гектаров) плодородной земли на берегу Азовского моря, назначило чиновников с большим жалованьем и пообещало переселенцам огромные льготы. Однако за 20 лет существования проекта в колонию переехала ровно одна еврейская семья — да и та, как говорили современники, лишь ради земельных спекуляций. Казна потратила десятки тысяч рублей впустую, и в 1830-х годах земли вернули государству.

Гораздо более успешным оказалось внедрение ланкастерских школ. Голицын возглавил Комитет по их организации в 1818 году. Эта система взаимного обучения идеально подходила для главной цели Библейского общества — быстро и дёшево научить простой народ грамоте, чтобы люди могли сами читать Евангелие. Суть метода заключалась в том, что один учитель руководил старшими и более успевающими учениками (мониторами), а те, в свою очередь, передавали знания младшим. Это позволяло обучать сотни детей одновременно при минимальных затратах.

В 1820 году Голицын также поддержал создание российского вице-консульства в Яффе (Палестина), главной задачей которого стала помощь русским паломникам, отправляющимся на поклонение святым местам в Иерусалим. Донесения оттуда поступали лично министру духовных дел.

Управление образованием и цензура

Методы управления образованием, которые практиковало ведомство Голицына, были жёсткими. Назначенные им чиновники — Магницкий, Дмитрий Павлович Рунич, Михаил Александрович Кавелин — насаждали контроль в университетах. Профессоров увольняли за «недостаток благочестия». Разгром Санкт-Петербургского университета в 1821 году, когда Дмитрий Рунич уволил ряд ведущих профессоров, был инициирован самим Голицыным по личному указанию Александра I, напуганного студенческими волнениями в Европе, в частности, убийством писателя Августа Коцебу немецким студентом. Магницкий предлагал императору полностью закрыть Казанский университет за вольнодумство.

Тем не менее никто другой не может похвастаться тем, что при нём были открыты сразу три университета — Варшавский, Харьковский и Петербургский (последний был основан в 1819 году на базе Главного педагогического института), а также Ришельевский лицей в Одессе.

Светская цензура при Голицыне также приобрела охранительный характер. Князь пренебрежительно относился к художественной литературе. Когда директор Царскосельского лицея предложил создать поэтический кружок для воспитанников, Голицын запретил его, заявив, что юношам «следует более слушать мнения знающих и опытных, нежели проявлять мысли свои». Романы он считал «совершенно ничтожными и для чтения вредными», а сказки — служащими «к развращению вкуса и ума».

Цензура Голицына запрещала книги по естественному праву, например, труд Александра Петровича Куницына, и придиралась к стихам молодых поэтов, включая Пушкина, запрещая даже безобидные выражения вроде «бог любви».

Но были и другие примеры. В 1823–24 годах Голицыну пришлось разбирать громкое «дело Виленского университета» о тайных обществах студентов — филоматов и филаретов. Инициатором расследования был Николай Николаевич Новосильцев, который пытался сделать на этом карьеру. Однако Голицын, не желая усиления Новосильцева, высмеял его донесения перед императором, сведя всё к безобидным философским спорам об Иммануиле Канте. Благодаря вмешательству Голицына большинство осуждённых студентов, среди которых был и поэт Адам Мицкевич, избежали Сибири и были сосланы в центральные губернии России.

Позже, в августе 1828 года, Голицын вошёл в комиссию по расследованию авторства кощунственной поэмы «Гавриилиада». Главным подозреваемым был Пушкин, который ранее написал на Голицына несколько злых эпиграмм. У князя был идеальный повод отомстить поэту и отправить его в долгую ссылку. Однако Голицын, презиравший доносы (особенно от дворовых слуг, сдавших Пушкина), неожиданно спас его: он утопил дело в бюрократической волоките. В итоге Пушкин отделался лишь личной беседой с Николаем I.

Покровительство сектам и увлечение магнетизмом

Мистические поиски уводили министра всё дальше от ортодоксального православия. Голицын проявлял поразительную терпимость даже к экстремальным сектам. Лишь в 1819 году, после громкого скандала с обращением племянника петербургского генерал-губернатора Михаила Андреевича Милорадовича в скопчество — радикальную секту, практиковавшую кастрацию ради избавления от плотских грехов, — князь был вынужден согласиться на высылку лидера скопцов Кондратия Ивановича Селиванова в суздальский монастырь.

Позже он был близок к «духовному союзу» Екатерины Филипповны Татариновой, урождённой Буксгевден, перешедшей из лютеранства в православие, — секте, чьи экстатические радения, ритуальные пляски и песнопения напоминали практики хлыстов и скопцов. Примечательно, что собрания этой секты проходили в Инженерном (Михайловском) замке, где Татариновой было дозволено жить самим императором. Более того, Александр I покровительствовал секте и даже пожаловал чин 14-го класса одному из её главных деятелей — бывшему музыканту кадетского корпуса «Никитушке» (Никите Фёдорову), своеобразному «Распутину» той эпохи. Современник Панаев оставил колоритное описание этих практик:

«Татаринова установила там особый род богомоления, состоящий в кружении около чана с водою, до упада; причём закружившийся получал будто бы дар пророчества. Склонный к чудесному, кн. Голицын посещал её».

— Владимир Иванович Панаев о секте Татариновой и Голицыне (из «Воспоминаний»)

Когда в 1837 году секта Татариновой была разгромлена по личному указу Николая I, а её участники отправлены в монастыри и остроги, бывшая фаворитка обратилась за помощью к Голицыну. Однако князь трусливо передал через Вигеля, что «едва припоминает знакомство с этой дамой».

Позже, уже после отставки, князь увлёкся идеями магнетизма: в конце 1820-х годов он стал горячим поклонником Анны Петровны Зубовой (урождённой Турчаниновой). В отличие от маргинальных сектантов, она была дамой из высшего света, родной тёткой петербургского обер-полицмейстера Сергея Александровича Кокошкина, и её сеансы пользовались огромной популярностью у столичной знати. Турчанинова утверждала, что лечит паралитиков и горбатых одним лишь «взглядом», выкачивая жизненную силу из природы. В 1829 году Голицын с восторгом писал о ней в письмах:

«Девица Турчанинова действительно феномен. Излечивает она взглядом и начала с горбатых, а теперь лечит паралитиков, расстроенные нервы, глазные болезни и даже глухонемых… Я спрашивал у Турчаниновой о силе, действующей на этих детей, и она отвечала мне, что её можно сравнить с насосом, извлекающим жизненную силу в природе, чтоб передать её, посредством взгляда, больным…»

Голицын посещал сеансы Турчаниновой в течение десяти лет (с 1830 по 1840 год), иногда по три раза в неделю. Он даже вёл подробный «Журнал магнетических кризисов», куда записывал все её советы и рекомендации. Турчанинова не только пыталась лечить Голицына (в том числе от развивавшейся слепоты), но и связывала его с потусторонним миром, давала советы политического характера и диктовала религиозные пророчества. Однако лечение не помогло, и князь ослеп. А незадолго до смерти в 1840-х годах Голицын попал под влияние некой «девицы Маурер», предсказывавшей великое будущее Восточной церкви.

Падение всесильного министра: конфликт с Фотием

Главным обвинителем Голицына стал архимандрит Фотий (Спасский). При этом сам Голицын изначально относился к Фотию с почтением. Сохранившаяся переписка Голицына с Фотием за 1822 год показывает степень мистического подчинения всесильного министра молодому монаху. Голицын называл его «Аввой» (духовным отцом), просил толковать свои странные сны (например, как он вытащил из своего лба длинную щетинистую щётку и почувствовал благодать), покорно выполнял назначенные Фотием молитвенные правила — например, бил земные поклоны утром и вечером, — и с благоговением ел присланный монахом «святой хлеб», делясь им с нищими. Сам Фотий поначалу тоже отзывался о министре с восторгом:

«Голицын как ангел Божий был… Я люблю его по сердцу и о Христе».

Современник Панаев описывает показательную сцену на экзамене в духовной академии: когда министр вошёл в зал, он специально отыскал глазами сидевшего в стороне Фотия и почтительно ему поклонился, в то время как монах демонстративно проигнорировал высокопоставленного сановника, продолжая перебирать чётки.

Фотий вообще отличался диким фанатизмом и позволял себе дерзости по отношению к высшим сановникам империи, которые его откровенно побаивались. На том же экзамене, по рассказу Панаева, произошёл эпизод с другим видным государственным деятелем, Сперанским:

«Сперанский… приблизился к Фотию… „Отец Фотий, — сказал Сперанский, — благословите меня“. Фотий поднял голову и глухо произнёс: „Я тебя не знаю“. Слова эти так поразили Сперанского, что он пошатнулся, покраснел и в смущении отвечал: „Я Сперанский“. — „А, ты Сперанский? — возгласил Фотий. — Господь тебя благословит“, — и размашисто благословил его».

— Владимир Иванович Панаев о Фотии и Михаиле Сперанском (из «Воспоминаний»)

Падение Голицына в мае 1824 года стало результатом тщательно спланированного заговора консервативной партии (Аракчеев, митрополит Серафим (Глаголевский), архимандрит Фотий и Магницкий). Главным инициатором интриги был всесильный граф Алексей Андреевич Аракчеев. Он видел в Голицыне политического конкурента, входившего в узкий круг ближайших к императору лиц. Не разбираясь в духовных делах, Аракчеев привлёк в союзники церковных иерархов и чиновников, многие из которых были обязаны Голицыну карьерой.

И именно Фотий сыграл ключевую роль в падении министра. В доносах Александру I он называл окружение Голицына «сектой вертящихся хлыстов». Обвинение в хлыстовстве автоматически несло коннотацию сексуальной распущенности. В дискурсе Фотия религиозная ересь и сексуальная девиация были звеньями одной цепи — оба явления разрушали «узду» социального порядка. Не случайно в тех же доносах он называл Голицына и его соратников «развратниками».

Развязка этих отношений наступила в апреле 1824 года. По воспоминаниям самого Фотия, когда Голицын пришёл к нему за благословением, монах наотрез отказался его дать. Он обвинил министра в покровительстве еретикам и издании книг против церкви (в частности, трудов пастора Госснера), назвав его «зверем» из пророчеств Иеремии.

Голицын, попытавшись сослаться на то, что такова была воля императора, с презрением отвернулся и выбежал из кельи, хлопнув дверью. Вслед ему Фотий прокричал: «Если ты не покаешься, что зла наделал церкви и государству… не узришь царствия небесного и снидешь во ад!» Ровно через 20 дней после этой сцены и последовавших за ней доносов Фотия императору Голицын был отправлен в отставку.

По свидетельству Панаева, заговорщики заранее действовали как настоящие шпионы: агент Магницкого, коллежский асессор Платонов, тайно скупал отпечатанные листы книги Госснера из типографии, платя наборщикам по гривеннику (10 копеек) за каждый лист. Как только книга была готова, её переплели ещё до официального выхода в свет и представили императору. Митрополит Серафим добился внеурочной аудиенции у Александра I, что передаёт Панаев:

«Митрополит упал к ногам его [императора] и требовал удаления князя Голицына, которого управление, по его словам, колеблет церковь православную».

— Владимир Иванович Панаев о заговоре против Голицына (из «Воспоминаний»)

Голицын не упустил случая отомстить. Новым министром народного просвещения назначили консерватора Александра Семёновича Шишкова. Как вспоминал Вигель, Голицын убедил императора назначить товарищем (заместителем) министра молодого Дмитрия Николаевича Блудова, который в юности писал на Шишкова едкие эпиграммы. По словам Вигеля, Голицыну «казалось забавным к престарелому ребёнку приставить довольно молодого ещё дядьку, того самого, который мальчиком писал на старика эпиграммы и которого имени тот равнодушно слышать не мог».

Жизнь после отставки и влияние при Николае I

Политическая интуиция и верность Голицына проявились и в династических вопросах. Ещё летом 1823 года именно Голицын лично переписал и подготовил три копии тайного манифеста Александра I о назначении наследником великого князя Николая Павловича (на основании письма Константина Павловича от 14 января 1822 года об отречении от прав на престол). Эти копии, запечатанные в конверты с надписью «Вскрыть после смерти императора», Голицын 15 октября 1823 года передал в Государственный совет, Сенат и Синод.

Во время династического кризиса 1825 года, после смерти Александра I, когда Государственный совет настаивал на присяге Константину Павловичу по праву старшинства, Голицын оказался единственным, кто выступил против, ссылаясь на это тайное завещание покойного императора (однако великий князь Николай Павлович тогда всё же решил присягнуть брату).

Чиновник Магницкий, едва Голицын лишился поста министра, предательски перебежал к Аракчееву и немедленно приказал выкинуть портрет Голицына из конференц-зала Казанского университета, на написание которого он ранее заставил скинуться весь учебный округ, чтобы выслужиться перед князем. Позже, когда Николай I поручил Голицыну разобрать бумаги в кабинете покойного царя, первым же документом оказался очередной донос Магницкого на самого Голицына. Увидев эту бумагу, новый император счёл пребывание столь дерзкого интригана в столице опасным, что и привело к ссылке Магницкого. Голицын отомстил и ему.

Хотя при Николае I государственное влияние Голицына сошло на нет, он сохранил полное доверие императорской семьи. Во время восстания декабристов 14 декабря 1825 года именно он находился во дворце, охраняя царскую семью. Вечером того же дня Голицын лично поехал с конвоем в дом графа Ивана Степановича Лаваля (тестя Сергея Петровича Трубецкого) и нашёл там порванные и частично сожжённые бумаги, среди которых был собственноручно написанный Трубецким план восстания. Эти документы стали решающими уликами.

Во время следствия над декабристами Голицын, входивший в Особую следственную комиссию, настаивал на смертной казни для 39 участников восстания. При этом он проявил христианское милосердие: по воспоминаниям, во время допроса он накормил остатками своего обеда одного из арестованных, не евшего в течение суток.

Декабрист Трубецкой вспоминал, что во время следствия Голицын завёл сердечный разговор с ним и Кондратием Фёдоровичем Рылеевым: «пришла мне мысль, что вероятно, князю Голицыну известно, что дело наше не так худо кончится; что религиозный человек, каким он издавна почитался, не мог бы так весело разговаривать и почти шутить с людьми, обречёнными на смерть». Впрочем, некоторые оценивали деятельность Голицына негативно, называя его типичным иезуитом, который действовал мягкостью и ласковым обращением, из-за чего многие поддались на эту удочку.

Примечательно, что по делу декабристов были привлечены и два племянника Голицына — Александр и Валериан (последний был осуждён к ссылке в Сибирь), но князь не стал им помогать, лишь добившись для Валериана содержания отдельно от прочих арестованных.

Впоследствии Николай I, надолго уезжая из столицы, поручал заботу о своей семье именно Голицыну. В 1826 году Голицын вошёл в секретный «Комитет 6 декабря 1826 года», призванный предложить царю выход из внутриполитического кризиса, а также услужливо подсказал Николаю I сжечь дневники умершей императрицы Елизаветы Алексеевны, чтобы они не попали в случайные руки.

Несмотря на утрату министерских постов, Голицын продолжал влиять на религиозную и образовательную политику. В 1826 году, когда консерватор Шишков посоветовал Николаю I закрыть для посетителей знаменитую библиотеку Вольтера, Голицын убедил императора создать новую комиссию по цензуре, куда Шишкова просто не включили, что привело к его отставке.

Особую роль Голицын сыграл в судьбе западных конфессий империи. В 1828 году он помог разработать устав для Евангелическо-лютеранской церкви. Но его политика в отношении греко-католиков (униатов) оказалась роковой. После подавления Польского восстания 1830–31 годов Голицын подал Николаю I записку с предложением принудительно обратить униатов западных губерний в православие, мотивируя это тем, что православные более преданы царю. По его инициативе униатские храмы начали насильно переделывать на православный лад, а младенцев крестить только по русским святцам. Эта жёсткая линия увенчалась Полоцким собором 1839 года, ликвидировавшим унию, но заложила основу для долгих религиозных конфликтов.

При этом Голицын выступил против закрытия Виленского университета и Волынского лицея, где учились мятежные польские студенты, но здесь император его не послушал. А в 1833 году Голицын одним из первых поддержал новый гимн «Боже, Царя храни!» композитора Алексея Фёдоровича Львова, за что получил от императора портрет с бриллиантами.

Несмотря на предательство соратников, в частности того же Магницкого, которому Голицын ранее выхлопотал огромное пособие — около 200 тысяч рублей, князь до конца жизни старался следовать христианским идеалам на практике. Когда спустя годы сосланный в Ревель Магницкий написал Голицыну письмо с мольбой о прощении и переводе в лучший климат, князь ответил: «Я очень хорошо знал, сколько вы были предо мною виноваты и простил вас тогда же». Князь добился для своего гонителя новых денег, а также помог ему перевестись в Одессу.

Зимой 1840 года состоялось знакомство Голицына с художником Брюлловым. Брюллов переживал скандальный развод с Эмилией Тимм. Поскольку бракоразводные дела лютеран решались в духовном ведомстве, которым руководил родственник и протеже Голицына граф Николай Протасов, друзья привели художника к старому князю за протекцией.

Во время сеансов Голицын поил простуженного на лесах Исаакиевского собора живописца чаем с малиной и травяными настойками. Брюллов в долгу не остался: на знаменитом портрете он польстил 67-летнему князю, омолодив его. Голицын изображён в простом сером сюртуке, где высшие ордена империи (включая голубую ленту Андрея Первозванного) едва заметны — художник подчеркнул, что награды неотделимы от сути этого человека и не выставлены напоказ. За спиной князя висит та самая картина с Ангелом, читающим 90-й псалом.

Последние годы в Крыму

Ещё в 1829 году Голицын купил землю в Крыму, где по проекту архитекторов Филиппа Эльсона и Уильяма Гунта для него построили дворец «Александрия» (ныне известен как дворец графини Паниной в Гаспре).

В 1842 году из-за развившейся катаракты князь полностью ослеп. Он сложил с себя все должности (ему оставили пенсию в 12 000 рублей) и удалился в своё крымское имение. Там за ним ухаживала сестра Елизавета Кологривова, а соседки — княгиня Елизавета Воронцова и баронесса София Беркгейм — читали ему вслух Библию на французском. Там же он слушал чтение светских романов — Эжена Сю, Жорж Санд и Оноре де Бальзака, к которым в годы своего министерства относился столь враждебно.

Осенью 1844 года произошло чудо: киевский хирург Владимир Афанасьевич Караваев провёл блестящую операцию всего за 28 секунд и вернул старцу зрение. Голицын решился на эту операцию только после того, как лечившая его «сомнамбула» (медиум, с которой он общался в последние годы) дала на это своё согласие.

Голицын успел в последний раз насладиться красотами крымской природы, но вскоре перенёс апоплексический удар (инсульт) и скончался 22 ноября 1844 года. Поразительное историческое совпадение: бывший всесильный министр и его главный гонитель Магницкий скончались с разницей всего в один день.

Незадолго до смерти Голицын уничтожил большую часть своего личного архива. Свою главную реликвию — тот самый золотой крест, спасший Петра I, — он завещал вернуть императору Николаю I (которого сам благословил этим крестом перед турецким походом 1827 года) как законное достояние царского дома.

Согласно завещанию, Голицына похоронили без всякой пышности в Георгиевском монастыре на мысе Фиолент под Севастополем, а сэкономленные на похоронах деньги раздали симферопольским беднякам. В своём завещании он просил:

«Гроб отнюдь не делать богатый, моё грешное тело того не стоит; а сделать деревянный, чистой работы, покрыв лаком без серебра и позолот; на крышку не класть ни шляпы, ни шпаги; я бы желал, чтоб на крышке было приделано распятие».

Судьба Огюста Пуаро

Что касается молодого танцовщика Огюста Пуаро, то после высылки сестры никто не потребовал от него покинуть Петербург. Он остался в России, где его карьера сложилась весьма успешно. Сначала он выступал на исполнительском амплуа танцора, а впоследствии стал балетмейстером и поставил свыше 30 балетов, некоторые из них — совместно с Иваном Ивановичем Вальберхом и Шарлем Дидло.

Этот период историк русского балета Юрий Алексеевич Бахрушин называл чрезвычайно знаменательным, отмечая, что с 1790 по 1805 год «было заложено прочное основание для самоопределения русского балета».

Современники высоко оценивали талант Пуаро. Балетмейстер Адам Павлович Глушковский называл Огюста «отличным, первоклассным танцовщиком», который особо прославился исполнением национальных танцев, а русскую пляску исполнял «как настоящий русский». Биографическая энциклопедия также давала ему высокую характеристику: «Огюст был не только хорошим танцором, но и отличным балетмейстером … он в танцах, особенно в исполнении русской пляски, был неподражаем». Помимо сцены, он вёл педагогическую работу в Петербургской театральной школе и некоторое время служил придворным учителем танцев.

О его кончине версии исследователей расходятся: по одним данным, он умер в 1832 году в Санкт-Петербурге, по другим — покинул сцену в 1833 году, а скончался в 1844-м — в один год с князем Голицыным.

Подпишитесь на наш канал в Телеграме!