Александр Голицын: гомосексуал во главе церкви и образования Российской империи при Александре I

Александр Николаевич Голицын — одна из самых влиятельных и противоречивых фигур александровской эпохи. Ближайший друг и доверенное лицо российского императора Александра I, он прошёл путь от светского вольнодумца до могущественного обер-прокурора Синода и министра духовных дел, насаждавшего в России мистицизм.

В историю он вошёл как реформатор и покровитель Библейского общества, а также как человек, чья гомосексуальность стала излюбленной темой для столичных сплетен и инструментом политических интриг.

Детство и дружба с будущим императором

Александр Николаевич Голицын родился в Москве 8 декабря 1773 года. Его отец, гвардии капитан князь Николай Сергеевич Голицын, в своё время пострадал от гонений Бирона (фаворита императрицы Анны Иоанновны) и жил в ссылке в Ярославле. Он умер через две недели после рождения сына (Александр был ребёнком от его третьего брака — с Александрой Александровной Хитрово), успев благословить младенца фамильной святыней — золотым крестом с мощами. Этот крест царица Наталья Кирилловна Нарышкина вручила их предку Борису Алексеевичу Голицыну за спасение юного царя Петра I во время стрелецкого бунта 1682 года. Реликвия сопровождала Александра Николаевича всю жизнь.

Мать Голицына вскоре вышла замуж во второй раз и к сыну от первого брака относилась холодно. По воспоминаниям князя, в родительском доме его «содержали в великом страхе». Мать оставляла мальчика на попечении немецкой няньки, которая нещадно секла его, а чтобы никто не догадался о побоях, «прежде сечения обкладывала тело мокрой салфеткой». С судьбой матери была связана мистическая семейная легенда: однажды князь Чегодаев предсказал ей, что она дважды выйдет замуж за вдовцов, сама останется вдовой, а её сын от первого брака достигнет высот государственной власти. Предсказание сбылось в точности.

По обычаю того времени, Голицына ещё младенцем записали сержантом в элитный гвардейский Преображенский полк. До 13 лет он получал домашнее образование, отдавая предпочтение истории, французскому и итальянскому языкам. Решающую роль в судьбе будущего министра сыграла покровительница семьи — любимая камер-фрау (комнатная прислуга) Екатерины II Мария Саввишна Перекусихина. Как отмечал историк Иларион Алексеевич Чистович, она увидела мальчика и полюбила: «Голицын был мальчик крошечный, весёленький, миленький, остренький, одарённый чудесной мимикой, искусством подражать голосу, походке, манерам особ каждого пола и возраста».

По её протекции и личному указу императрицы в 1783 году мальчика зачислили в Пажеский корпус. Это военно-учебное заведение для юных дворян готовило их к придворной и военной службе, и вместе с екатерининским двором оно сформировало в Голицыне качества образцового царедворца: острый ум, искусство светской беседы и исключительный талант к имитации. Мемуаристы вспоминали его феноменальную способность передразнивать чужие манеры: из соседней комнаты его голос невозможно было отличить от голоса пародируемого человека. Этим навыком социальной мимикрии он охотно пользовался для розыгрышей. Современники приписывали ему смелую шалость: однажды на спор он дёрнул Павла I за косу, оправдавшись тем, что она криво лежала.

В годы учёбы паж не избежал влияния наставников великих князей — швейцарского просветителя Фредерика Сезара Лагарпа (Frédéric-César de La Harpe) и законоучителя протоиерея Андрея Афанасьевича Самборского. Последний отличался либеральными и экуменическими взглядами, обучая воспитанников английскому языку и переписываясь с ними о вере по-французски.

Юный Голицын застал блестящую эпоху Екатерины II. Сохранился исторический анекдот: полководец Александр Васильевич Суворов был приглашён к императрице на обед в рождественский сочельник, но отказывался от еды, так как по уставу постился «до первой звезды». Императрица, подозвав пажа, велела принести футляр с бриллиантовой орденской звездой и вручила её Суворову со словами, что теперь он может разделить трапезу. Этим пажом был Голицын.

По выходным и праздникам Голицына привозили в Зимний дворец играть с малолетними великими князьями Александром и Константином Павловичами. Зародившаяся в замкнутой гомосоциальной среде двора дружба с будущим императором Александром I продлилась всю жизнь. Александр Павлович, человек скрытный и подозрительный, испытывал к Голицыну абсолютное доверие. В 1806 году, когда у императора на фоне стрессов стала развиваться глухота, Голицын вместе с ним тайно обучался языку глухонемых, чтобы общаться с государем знаками.

В исторической литературе князя порой путают с двоюродным братом и полным тёзкой — князем Александром Николаевичем Голицыным-московским, известным под прозвищем Casa rara («редкая вещица»), который прославился тем, что проиграл свою жену Марию Григорьевну Вяземскую в карты графу Льву Кирилловичу Разумовскому. Это два разных человека.

Ранняя карьера и доверенное лицо монарха

Карьера Голицына развивалась стремительно: в 1791 году он стал камер-пажом, в 1794-м — поручиком Преображенского полка. Не чувствуя склонности к военной службе, он добился перевода в гражданскую и стал камер-юнкером. В эти же годы он стал для молодого Александра confidant des amours (доверенным лицом в любовных интригах), что ещё больше укрепило их дружбу.

В 1796–98 годах Голицын выполнял при дворе необычную функцию: сопровождал почётного пленника, персидского принца Муртазу Кули-хана (Murtaza Qoli Khan). После смерти принца Голицын унаследовал от него ковры и серебряное оружие, приобретя в свете репутацию «специалиста по персидским делам». Эти навыки пригодились в 1807 году: после подписания франко-персидского Финкенштейнского договора занятый войной Александр I поручил персидские дела именно Голицыну.

При коронации Павла I в 1797 году Голицын получил высокое придворное звание камергера. Из-за близости к наследнику престола его карьера складывалась неровно. В конце 1798 года он был выслан в Москву за «непристойное поведение» (возможно, из-за интриг завистников, уязвлённых его острым языком), но вскоре возвращён и стал кавалером ордена Святого Иоанна Иерусалимского. Во время двух своих московских ссылок князь жил уединённо, много читал, общался со знаменитым библиофилом Дмитрием Петровичем Бутурлиным и митрополитом Платоном (Левшиным), что свидетельствует о его ранних духовных исканиях.

После воцарения Александра I он окончательно перебрался в столицу. Став главным доверенным лицом императора, Голицын проявил себя как идеальный царедворец. В отличие от либералов из Негласного комитета (кружка ближайших соратников молодого царя), он не утомлял государя проектами реформ, почтительно ожидая приказов. Члены комитета дали ему ироничное прозвище Monarchique («Монархист»), так как Голицын был сторонником самодержавия и считал либеральные идеи «сущим вздором и крушением духа».

Александр I охотно использовал Голицына для передачи отказов сановникам, избегая тем самым личных конфликтов, и князь с удовольствием играл в эту политическую игру. В 1801 году именно Голицын отговорил бывшего наставника царя, «якобинца» Лагарпа, ехать на коронацию в Москву. Тогда же он блестяще проявил талант интригана, сумев через духовное ведомство оформить скандальный развод для Разумовского и Вяземской.

Впоследствии он регулярно решал деликатные проблемы высшей знати: без лишнего шума оформил развод для фаворита Алексея Андреевича Аракчеева, а позже, в 1818 году, и для его адъютанта Петра Андреевича Клейнмихеля; упрятал по церковным тюрьмам скандальных сыновей графа Алексея Кирилловича Разумовского, а в 1812 году виртуозно замял скандал вокруг измены императорской фаворитки Марии Антоновны Нарышкиной с князем Григорием Ивановичем Гагариным. В 1820–21 годах он курировал громкие бракоразводные процессы генерала Николая Михайловича Бороздина, чья жена открыто завела ребёнка от французского пленного генерала, и военного министра Александра Ивановича Чернышёва.

С 1810 года Голицын управлял Императорским кабинетом, организуя похороны членов царской фамилии и формируя свиты. Он ведал и Императорскими театрами: именно Голицын в 1815 году посоветовал поставить патриотическую оперу-буфф Катерино Кавоса (Catterino Cavos) «Иван Сусанин», отговорив двор от более мрачных сюжетов, напоминавших о сожжённой Москве.

В период Отечественной войны 1812 года и последовавших за ней заграничных походов русской армии (1813–14 годы), когда Александр I находился при действующей армии, Голицын сосредоточил в своих руках огромную власть. Через него проходили важнейшие государственные дела, и фактически он наряду с Комитетом министров управлял внутренней политикой империи.

Личная жизнь и гомосексуальность

Вторая ссылка Голицына в Москву состоялась в 1800 году. Князь влюбился во французскую актрису Луизу Шевалье (Louise Chevalier) — фаворитку графа Ивана Павловича Кутайсова, к которой проявлял интерес сам наследник престола. Голицын постоянно вмешивался в их отношения и поклялся Александру, что застрелится у него на глазах, если тот встанет между ним и актрисой.

Шведский посол Курт фон Стедингк (Curt von Stedingk) с иронией доносил в Стокгольм, что любовь творит чудеса, ведь раньше князь совершенно не интересовался женщинами. Дипломат саркастично добавлял, что между замужней актрисой и Голицыным стояло ещё несколько человек. Из-за этого скандала Павел I вновь выслал Голицына в Москву.

Став императором, Александр I выслал Луизу из России, вернул Голицына и поручил ему деликатную миссию: выведать у оставшегося в Петербурге брата актрисы, 21-летнего балетного танцовщика Огюста Пуаро (Auguste Poirot), подробности интриг его сестры. По свидетельству того же Стедингка, 28-летний Голицын, ещё недавно «умиравший от любви» к актрисе, на удивление быстро утешился и обрёл счастье в близкой дружбе с молодым танцовщиком.

Хотя в высшем сословии Российской империи брак считался нормой, а личная жизнь влиятельных сановников воспринималась как продолжение политики, Голицын всю жизнь оставался холостяком и поддерживал тесные связи с молодыми людьми. Эти симпатии могли носить чисто платонический характер либо скрывались настолько тщательно, что до наших дней дошли лишь переписка, воспоминания и слухи.

В современной западной историографии (в частности, в трудах британского исследователя Дэна Хили (Dan Healey) и американской исследовательницы Лоры Энгельштейн (Laura Engelstein)) гомосексуальность Голицына рассматривается как значимый политический фактор. Правоприменительная практика в России начала 19 века носила сословный характер: если простолюдины могли подвергнуться уголовному преследованию за мужеложство, то в высшей аристократической среде однополые связи при отсутствии публичных скандалов законом не преследовались. Голицын, обладавший безграничным доверием императора, находился вне зоны юридического риска. Князя также следует отличать от других представителей рода Голицыных, фигурирующих в позднейшей истории ЛГБТ-сообщества: репрессированного советского актёра Евгения Голицына и перебежчика Анатолия Голицына.

Историк Юрий Евгеньевич Кондаков считал, что, «преодолев содомский грех, Голицын постарался вычеркнуть из своей жизни весь тот период, когда он был ему подвержен… Понимая, что его наклонность порочна, он смог отказаться от неё. К сожалению, современники не оценили этот шаг, и князь стал жертвой гомофобии». Другой историк, Евгений Юрьевич Назаренко, отмечал, что скандальная слава Голицына циркулировала в основном в светских и литературных кругах в виде сплетен. А православные противники князя (за исключением Фотия) на удивление не прибегали к этому аргументу в открытой борьбе.

Мемуарист Филипп Филиппович Вигель был известен своими гомосексуальными наклонностями, о чём современники прекрасно знали. Несмотря на это, в «Записках» он описывал Голицына с нескрываемым отвращением, приводя характеристику, принадлежавшую поэту Денису Васильевичу Давыдову:

«отличался подлостью, притворным интриганством, порочными вкусами, на Востоке столь распространёнными».

— Денис Васильевич Давыдов (из «Записок» Филиппа Вигеля)

Возмущённая риторика одного гомосексуала в адрес другого объясняется приматом сословных и политических разногласий. Дискурсивный приём — маркировка гомосексуальности князя как «восточного порока» — служит примером ориентализации: приписывая однополую любовь туманному, «нецивилизованному» Востоку, российский аристократ пытался дистанцироваться от обвинений в собственный адрес.

В мемуарах эта характеристика соседствует со знаменитой эпиграммой Александра Сергеевича Пушкина «Вот Хвостовой покровитель…». Долгое время её относили к концу 1810-х годов, но текстологические изыскания Татьяны Григорьевны Цявловской убедительно доказали, что стихотворение было создано летом 1824 года. Эпиграмма стала незамедлительной реакцией на политический крах министра:

Вот Хвостовой покровитель, Вот холопская душа, Просвещения губитель, Покровитель Бантыша! Напирайте, бога ради, На него со всех сторон! Не попробовать ли сзади? Там всего слабее он.

— Александр Сергеевич Пушкин, 1824 год

«Вот Хвостовой покровитель» — отсылка к сектантке Екатерине Филипповне Татариновой (Пушкин зашифровал её под девичьей фамилией первого мужа — Хвостовой). «Просвещения губитель» — оценка суровой цензуры. «Покровитель Бантыша» — намёк на историка и чиновника Дмитрия Николаевича Бантыш-Каменского, известного своими гомосексуальными связями, за которого заступался Голицын.

В последних строках заложен двойной смысл. На политическом уровне поэт призывает добивать поверженного министра, указывая на отсутствие у него опоры. На подтекстовом уровне — это недвусмысленная аллюзия на рецептивную гомосексуальность Голицына, превращающая интимную жизнь сановника в инструмент его символического уничтожения.

Известен и другой случай. По петербургским слухам, зафиксированным в письме поэта Николая Михайловича Языкова к брату Александру Михайловичу Языкову от 24 мая 1824 года, Бантыш-Каменский по просьбе императора составил список столичных «содомитов», куда вошёл и Голицын:

«Говорят, что Магницкий составил заговор с Аракчеевым и митрополитом против Голицына, действовал давно уже и, наконец, успел! К сему относится одна, хотя не весьма благопристойная, но весьма любопытная подробность: именно то, что будто бы Государь призывал к себе известного содомита Бантыша-Каменского и приказал ему составить список всех ему знакомых по сей части, что Б.-К. представил таковой список, начав оный Министром Просвещения, потом стоял канцлер и так далее, что он имел ещё после этого аудиенцию у Государя и удостоверил его клятвенно в истине своего донесения».

— Николай Михайлович Языков, письмо к брату

Эта история документально не подтверждается, а сам список до сих пор не найден; тем не менее она показывает, как сплетни оформлялись в «письменную молву» и как гомосексуальность использовалась для дискредитации.

В интернете регулярно встречается другая цитата из «Записок» Вигеля, которую ошибочно связывают с Голицыным:

«Не краснея, нельзя говорить об нем, более ничего не скажу: его глупостию, его низостию и пороками не стану пачкать сих страниц».

— Филипп Филиппович Вигель, «Записки»

В действительности эти слова адресованы не князю Голицыну, а чиновнику Коллегии иностранных дел Бантыш-Каменскому.

Во главе духовного ведомства

Назначение обер-прокурором Синода

В сентябре 1802 года Голицына назначили обер-прокурором в 1-м департаменте Сената, а 21 октября 1803 года он занял пост обер-прокурора Святейшего синода, став светским чиновником для надзора за церковью. Узнав о назначении, Голицын воскликнул:

«Какой я обер-прокурор, ведь я ничему не верю!»

— Александр Николаевич Голицын

Новая должность наводила на него «грусть могильную», а архиереи казались пугающими «чернецами в мрачнейших своих рясах». Император настаивал и одновременно сделал его статс-секретарём (личным докладчиком монарха). Это дало Голицыну право обращаться к царю лично, минуя генерал-прокурора, что стало основой его абсолютного влияния.

Князь сопровождал Александра в дипломатических поездках. На знаменитом Эрфуртском конгрессе 1808 года он общался с Наполеоном Бонапартом (Napoléon Bonaparte). Услышав фамилию Голицына, французский император мгновенно отреагировал: «Тот, что в Синоде?» (Celui du Synode?), и завёл с ним разговор о церковных реформах Петра I, восхищаясь тем, как российский царь сумел подчинить духовенство государственной власти. Окружённый военными смотрами и балами, русский обер-прокурор демонстрировал живой интерес к европейской культуре: восхищался игрой французского актёра Франсуа-Жозефа Тальмы (François-Joseph Talma), тщательно изучал этикет нового наполеоновского двора и завязал приятельские отношения с маршалом Жаном Ланном (Jean Lannes).

Как администратор Голицын утихомирил страсти, кипевшие при его предшественнике Александре Алексеевиче Яковлеве, подчинил себе синодальную канцелярию, установил контроль над церковными судами и финансами. Примерно 14 лет он контролировал Русскую православную церковь — самый долгий срок за всю историю ведомства.

К первым решениям Голицына относились отправка монаха-предсказателя Авеля (в миру Василия Васильева) из Петропавловской крепости в Соловецкий монастырь, разрешение печати книги старообрядческого игумена Сергия и утверждение в 1804 году Устава лютеранской церкви.

Совместно с реформатором Михаилом Михайловичем Сперанским обер-прокурор разработал масштабную реформу духовных училищ. Чтобы найти средства на содержание семинарий, он добился передачи церкви исключительного права на печать и продажу разрешительных молитв и погребальных венчиков. Эта монополия стала приносить колоссальные доходы — около 100 тысяч рублей в год. К 1817 году накопился значительный капитал, и князь сам предложил императору отказаться от государственной субсидии в 2 миллиона рублей. Александр I был в восторге.

Политика Голицына в отношении старообрядцев (сохранивших дониконовские церковные обряды) была двойственной. В феврале 1812 года он разрешил им иметь собственных священников. После московского пожара он докладывал царю, что старообрядцы активнее всех восстанавливают город. По совету Голицына император позволил им оставить построенные часовни, повелев лишь снять колокола. С другой стороны, уже в июне 1812 года министр тайно разослал губернаторам циркуляр с требованием негласного учёта численности старообрядцев.

Духовный перелом

По собственным воспоминаниям, в юности религия казалась князю «ненавистною», и он насмехался над христианством. В первые годы на посту обер-прокурора он руководил Синодом с «языческой добросовестностью» и искренне недоумевал, почему архиереями могут становиться только монахи, заявляя: «Это, наверное, какой-нибудь пьяный Патриарх установил».

Вскоре началось его увлечение мистикой. Инициатором этого поворота называют масона Родиона Александровича Кошелева, служившего послом в Дании. Дореволюционные историки утверждали, что Кошелев ввёл князя в масонский кружок. Современные исследователи (в частности, Нина Николаевна Зазулина) оспаривают это, указывая на отсутствие подтверждений принадлежности Голицына к ложам. Более того, в 1807 году именно Голицын расследовал дело польского оккультиста Тадеуша Грабянки (Tadeusz Grabianka), которого обвинили в шпионаже и магии.

Тем не менее Кошелев принёс в петербургский свет идеи «внутреннего христианства» — движения, ставившего личный экстатический опыт выше внешних обрядов. На Голицына повлияли как католический квиетизм Франсуа Фенелона (François Fénelon) и Жанны Гюйон (Jeanne Guyon), так и протестантский мистицизм Якоба Бёме (Jakob Böhme) и Эммануила Сведенборга (Emanuel Swedenborg). Своё отношение к Богу он описывал так: «надобно не размышляя обратиться сердцем … к Богу, прося его милости, как дитя, увидя чудовище, бросается в объятия своей матери».

В 1812 году Голицын перестраивал свой дом на Фонтанке, 20. Архитектор Александр Лаврентьевич Витберг по желанию князя придал домовой церкви таинственный характер: дневной свет отсутствовал, в молельнях стояли подобия гробов, а лампады были сделаны в виде сердец. Эта атмосфера породила легенды о хлыстовских радениях в подвалах дома, которые распускали шпионы враждовавшего с ним митрополита Амвросия (Подобедова).

Осенью 1812 года, во время паники из-за оккупации Москвы, Александр I навестил Голицына. Во время встречи на пол упала французская Библия, открывшись на 90-м псалме царя Давида: «Живый в помощи Вышнего…». Голицын истолковал это как знак свыше. Эпизод произвёл на Александра сильное впечатление (хотя исследователи допускают, что сцена выдумана или Голицын подстроил падение книги намеренно).

Голицын увлёкся эсхатологией — ожиданием скорого конца света, опираясь на расчёты немецкого мистика Иоганна Генриха Юнга-Штиллинга (Johann Heinrich Jung-Stilling). Князь также стал убеждённым экуменистом: он считал, что все христиане объединены в невидимую «внутреннюю церковь», а традиционные конфессии имеют лишь второстепенное значение.

Историк Иларион Алексеевич Чистович отмечал, что Голицын пробудил в высшем свете интерес к вопросам веры. Митрополит Московский Филарет (Дроздов) характеризовал религию министра как «туманный сентиментально-мистический колорит, смешанный с православными догматами и различными еретическими и сектантскими учениями».

Историк Михаил Яковлевич Морошкин давал ещё более категоричную оценку:

«Этот странный и, по-видимому, добрый человек, изучивший до тонкости и до малейших подробностей науку царедворскую… был совершенный младенец в религиозных предметах, почти невежа в православии и жалкое игралище всех сектантов».

— Михаил Яковлевич Морошкин, «Иезуиты в России»

Писатель и чиновник Владимир Иванович Панаев настаивал на подлинности веры Голицына:

«…действовал вследствие внутреннего увлечения; от того может быть и переходил за черту, не знал пределов своей ревности; от того верил ложному благочестию других и, к сожалению, подчинялся вредному их влиянию».

— Владимир Иванович Панаев, «Воспоминания»

Голицын регулярно становился жертвой религиозных мошенников и карьеристов, таких как чиновник Михаил Леонтьевич Магницкий. Начинавший как либерал, Магницкий после ссылки в Вологду эволюционировал до православного консерватора. Будучи губернатором в Симбирске, он однажды выскочил из кареты в грязь, чтобы принять благословение у юродивого, надеясь, что слухи дойдут до Голицына.

Ярким примером разрыва с ортодоксией стало «дело Станевича»: когда литератор Евстафий Иванович Станевич написал книгу с критикой мистицизма, цензор архимандрит Иннокентий (Смирнов) пропустил её в печать. Голицын добился ссылки цензора, возмущаясь, что автор отдал преимущество Иоанну Златоусту «потому только, что он Восточной церкви».

Министр духовных дел и народного просвещения

В 1816 году Голицын получил пост министра народного просвещения, а в 1817-м возглавил новое Министерство духовных дел и народного просвещения. Публицист Александр Скарлатович Стурдза писал, что министерство «скроили платье по его росту» — объединили управление православным Синодом, католиками, протестантами, мусульманами и язычниками под началом светского чиновника. Этот грандиозный замысел, по выражению богослова протоиерея Георгия Васильевича Флоровского, был направлен на создание «спасительного согласия между верою, ведением и властию».

На этом посту Голицын в 1820 году добился учреждения единой Евангелическо-лютеранской церкви в России, назначив первым епископом финна Закариаса Сигнеуса (Zacharias Cygnaeus), а его помощником Игнатия Фесслера (Ignaz Aurelius Fessler). С 1819 по 1842 год Голицын также руководил Почтовым департаментом. Человек, контролировавший перлюстрацию — тайное вскрытие частной переписки, — вызывал всеобщий трепет.

Библейское общество и перевод Священного Писания

Голицын активно насаждал мистицизм. Чтобы дать ход журналу «Сионский вестник» Александра Фёдоровича Лабзина, министр сам стал его цензором. В 1820 году он поручил переводить труды западных мистиков и заставлял духовенство закупать их по завышенным ценам.

Главным проектом оставалось Российское библейское общество (РБО). Инициатива принадлежала британскому пастору Джону Патерсону (John Paterson) и генералу Роберту Вильсону (Robert Wilson). Британское общество было основано в 1804 году методистами и квакерами для дешёвого распространения Священного Писания, и Голицын перенёс эту идею на русскую почву.

Первое собрание РБО прошло 11 января 1813 года в доме князя. В феврале 1816 года Александр I поручил организовать перевод Священного Писания на современный русский язык. За время работы общества тексты перевели на 41 язык общим тиражом свыше 500 000 экземпляров.

Поводом для ярости православного духовенства стал перевод Ветхого Завета с древнееврейского масоретского текста в обход традиционной греческой Септуагинты, что воспринималось как скрытая протестантизация России. Такой курс Голицына был органичен в контексте Священного союза, идеологом которого он являлся.

Успешным проектом стало внедрение ланкастерских школ взаимного обучения, идеально подходивших для массового просвещения крестьян.

Управление образованием и цензура

Министерство действовало сурово. Чиновники Михаил Магницкий, Дмитрий Павлович Рунич и Михаил Александрович Кавелин увольняли профессоров за «недостаток благочестия». Разгром Петербургского университета был инициирован Голицыным по указу царя, напуганного убийством немецкого писателя Августа фон Коцебу (August von Kotzebue). Тем не менее при Голицыне открыли три университета — Варшавский, Харьковский, Петербургский, а также Ришельевский лицей.

Светская цензура запрещала книги по естественному праву (в частности, труд Александра Петровича Куницына). Голицын считал романы «для чтения вредными». Однако в «деле Виленского университета» он высмеял перед императором донесения чиновника Николая Николаевича Новосильцева, сведя тайные общества филоматов к философским спорам об Иммануиле Канте (Immanuel Kant). Благодаря этому поэт Адам Мицкевич (Adam Mickiewicz) избежал Сибири. А в 1828 году Голицын спас Пушкина от ссылки за «Гавриилиаду», утопив расследование в бюрократической волоките.

Покровительство сектам и увлечение магнетизмом

Министр проявлял поразительную терпимость к сектам. Лишь в 1819 году, после скандала с обращением племянника генерал-губернатора Михаила Андреевича Милорадовича в скопчество, Голицын согласился выслать лидера секты Кондратия Ивановича Селиванова.

Он был близок к секте Екатерины Филипповны Татариновой (урождённой Буксгевден, Buxhoeveden), чьи экстатические пляски проходили в Михайловском замке. Панаев описывал это так:

«Татаринова установила там особый род богомоления, состоящий в кружении около чана с водою, до упада; причём закружившийся получал будто бы дар пророчества. Склонный к чудесному, кн. Голицын посещал её».

— Владимир Иванович Панаев, «Воспоминания»

Когда в 1837 году секту разгромили, князь трусливо передал, что «едва припоминает знакомство с этой дамой». В конце 1820-х годов он увлёкся магнетизмом и сеансами Анны Петровны Зубовой (урождённой Турчаниновой), тётки полицмейстера Сергея Александровича Кокошкина, которая лечила «взглядом». Лечение не помогло, князь ослеп и в конце жизни попал под влияние «девицы Маурер».

Падение всесильного министра: конфликт с Фотием

Главным обвинителем Голицына стал архимандрит Фотий (в миру Пётр Никитич Спасский). Молодой харизматичный аскет, носивший вериги, приобрёл огромную популярность в салонах Петербурга благодаря покровительству богатейшей графини Анны Алексеевны Орловой-Чесменской. Поначалу министр подчинялся Фотию, называл его «Аввой» и покорно бил поклоны.

Падение Голицына стало результатом заговора Аракчеева, митрополита Серафима (Глаголевского), Фотия и Магницкого. Фотий сыграл ключевую роль. В доносах он называл окружение Голицына «сектой вертящихся хлыстов» и «развратниками». Религиозная ересь и сексуальная девиация слились в едином обвинении.

В апреле 1824 года Фотий отказался благословить министра, обвинив в издании книг пастора Иоганна Госснера (Johannes Gossner), и прокричал: «Не узришь царствия небесного и снидешь во ад!». Через 20 дней Голицына отправили в отставку. По свидетельству Панаева, агенты тайно скупали отпечатанные листы книги Госснера:

«Митрополит упал к ногам его [императора] и требовал удаления князя Голицына, которого управление, по его словам, колеблет церковь православную».

— Владимир Иванович Панаев, «Воспоминания»

Библейское общество закрыли. Новым министром просвещения назначили консерватора Александра Семёновича Шишкова. Голицын отомстил: он убедил царя назначить заместителем Шишкова Дмитрия Николаевича Блудова, который в юности писал на того едкие эпиграммы.

Жизнь после отставки и влияние при Николае I

В 1823 году Голицын подготовил манифест Александра I о передаче престола Николаю Павловичу в обход Константина Павловича. Во время восстания декабристов 1825 года он охранял царскую семью и лично нашёл в доме графа Ивана Степановича Лаваля (Jean-François de Laval de la Loubrerie) план восстания, написанный Сергеем Петровичем Трубецким.

Во время следствия Голицын, входивший в комиссию, требовал смертной казни для 39 декабристов. Он накормил остатками своего обеда арестованного Трубецкого (который сломался и выдал 79 человек), и тот вспоминал сердечные разговоры князя с ним и Кондратием Фёдоровичем Рылеевым. В то же время князя описывали как типичного иезуита: например, он допрашивал Ивана Александровича Анненкова, которого знал с детства, не делая поблажек и методично собирая доказательную базу. Двум своим арестованным племянникам, Александру и Валериану Голицыным, князь помогать не стал.

Николай I ценил технократические таланты Голицына. На почтамте он контролировал тайную агентуру. В 1830-х годах князь подал записку с предложением принудительно обратить униатов в православие. Спустя годы этот суровый курс увенчался Полоцким собором 1839 года, ликвидировавшим унию при поддержке епископа Иосифа (Семашко). И хотя эти репрессивные меры противоречили прежней политике веротерпимости голицынского «Двойного министерства», князь, превратившийся в лояльного силовика николаевской эпохи, последовательно поддерживал новую линию.

В 1833 году Голицын поддержал новый гимн композитора Алексея Фёдоровича Львова «Боже, Царя храни!». Зимой 1840 года князь познакомился с художником Карлом Павловичем Брюлловым. Тот разводился с Эмилией Тимм (Emilie Timm), и дело зависело от родственника Голицына — обер-прокурора Николая Александровича Протасова. Брюллов написал знаменитый портрет князя:

Последние годы в Крыму

В 1829 году Голицын купил землю в Крыму. По проекту архитекторов Филиппа Эльсона (Philip Elson) и Уильяма Гунта (William Hunt) в Гаспре построили дворец «Александрия». В 1842 году ослепший старец удалился туда. За ним ухаживала сестра Елизавета Николаевна Кологривова, а соседки Елизавета Ксаверьевна Воронцова и София Беркгейм (Sophie de Berckheim) читали ему романы Эжена Сю (Eugène Sue), Жорж Санд (George Sand) и Оноре де Бальзака (Honoré de Balzac).

Осенью 1844 года хирург Владимир Афанасьевич Караваев вернул ему зрение за 28 секунд. Князь успел насладиться природой, но вскоре перенёс инсульт и скончался 22 ноября 1844 года — с разницей в один день со своим гонителем Магницким. В этом же имении в Гаспре полвека спустя Лев Николаевич Толстой будет работать над повестью «Хаджи-Мурат».

Перед смертью он уничтожил архив и просил сделать простой деревянный гроб без позолоты.

Историческое значение

Фигура Александра Голицына занимает особое место в российской ЛГБТ-истории, разрушая стереотип о неизбежном конфликте между гомосексуальностью, глубокой религиозностью и консервативными политическими взглядами. Его биография демонстрирует, что в имперской России однополые симпатии не препятствовали интеграции в высшие эшелоны власти и управлению духовным курсом огромной страны. Князь опирался на свой аристократический статус, финансовую независимость и личное доверие императора — фундамент, который десятилетиями гарантировал его индивидуальную свободу и ограждал частную жизнь от государственного вмешательства. Для современного осмысления прошлого этот пример представляет существенную ценность: он доказывает, что отечественный исторический опыт не ограничивается одномерным нарративом о маргинализации или угнетении. Он включает судьбы влиятельных государственных деятелей, чья интимная сфера оставалась суверенной территорией, недосягаемой для постороннего контроля вплоть до столкновения с политическими интересами конкурентов.

Судьба Огюста Пуаро

Огюст Пуаро остался в России, где успешно работал балетмейстером, поставив свыше 30 спектаклей совместно с Иваном Ивановичем Вальберхом и Шарлем Дидло (Charles Didelot). Историк балета Юрий Алексеевич Бахрушин высоко оценивал этот период, а балетмейстер Адам Павлович Глушковский называл Пуаро первоклассным танцовщиком. Он скончался в Петербурге — по некоторым данным, в один год с князем Голицыным.