Три османские гомосексуальные миниатюры из манускрипта со стихами Атаи
Османская рукопись 18 века: как в империи судили, высмеивали и воспевали любовь между мужчинами.
Оглавление
Для современного читателя Османская империя часто выглядит строгим консервативным миром. Но сохранившиеся документы показывают её гораздо более сложной. Одно из таких свидетельств — богато иллюстрированная рукопись 18 века со стихами османского поэта Невизаде Атаи. В этой книге собраны в том числе миниатюры с гомосексуальными сюжетами.
История создания манускрипта W.666
Манускрипт известен историкам под шифром W.666. Он был создан в 1721 году. В начале 20 века книгу купил американский коллекционер Генри Уолтерс. Сегодня она хранится в Художественном музее Уолтерса в Балтиморе (США).
В книге есть два колофона. Это авторские послесловия с технической информацией на османском турецком и арабском языках. Из них мы узнаём имя каллиграфа. Текст переписал Хайруллах Хайри Чавушзаде, он закончил работу в мае 1721 года.
Формально эта рукопись — «Хамса», то есть классический сборник из пяти поэм. Однако переписчик нарушил традицию. Вместо пяти длинных поэм-месневи (стихов со смежной рифмовкой) он включил только четыре: «Сакинаме» (Sâkî-nâme), «Дыхание цветов» (Nefhatü’l-Ezhâr), «Разговор дев» (Sohbetü’l-Ebkâr) и «Семь историй» (Heft Hân). Вместо пятой поэмы переписчик добавил лирику самого Атаи — его «Диван» (Dîvân), то есть сборник стихов. Вероятно, этого захотел заказчик. В ту эпоху короткие стихи-газели ценились так же высоко, как большие эпические формы.
Книга выглядит дорого. В ней 38 цветных иллюстраций на плотной бумаге и оригинальный кожаный переплёт с золотым тиснением. Над манускриптом работала целая мастерская.
Краткая биография автора стихов
Поэт Невизаде Атаулла ибн Яхья Атаи (1583–1634/35) происходил из семьи известного исламского богослова с узбекскими корнями.
Он кардинально изменил подход к османской поэзии. Обычно авторы «Хамсы» подражали персидским классикам. Они писали о великих правителях и мистической любви. Атаи выбрал совершенно другой путь.
Он создал стиль, который можно назвать городским реализмом. Поэта вдохновляли улицы Стамбула, кофейни, таверны и площади. Героями его поэм стали мошенники, почтенные учёные мужи и наивные юноши. Тексты Атаи полны сатиры, смешных ситуаций и эротических сцен.
Этот реализм вырос из профессии автора. В 1605 году Атаи начал работать преподавателем в исламской школе-медресе Джанбазие в Стамбуле. Через пять лет ему надоело ждать повышения, и он ушёл в судебную систему. До конца жизни Атаи служил судьёй-кади в разных городах империи на Балканах и во Фракии.
Люди, которых он описывает в поэме «Дыхание цветов» (1625 год), не выдуманы. Прелюбодеи, совратители и хитрецы — это типичные герои реальных судебных дел. Атаи разбирал их лично.
Время, когда писал Атаи, было тревожным. В начале 17 века в Стамбуле набирало силу пуританское религиозное движение Кадизадели. Сторонники движения громили кофейни и нападали на суфиев — исламских мистиков. Фанатики обвиняли суфиев в том, что те во время молитвенного транса смотрят на красивых юношей. На этом фоне полные сочувствия и юмора поэмы Атаи звучат как смелый культурный ответ радикалам.
Наказание и позор в поэме «Дыхание цветов»
На листе 59a изображена миниатюра к поэме «Дыхание цветов». В музейном каталоге она названа «Опозоренный содомит». Это сцена публичного посрамления человека, которого обвинили в однополой связи.
Здесь нужно сделать историческую оговорку. В Османской империи не существовало современного понятия «гомосексуальность» как идентичности. Однако городская среда с её мужскими банями-хаммамами и кофейнями располагала к глубоким мужским привязанностям, а литература открыто воспевала влечение взрослого мужчины к юноше без бороды.
За что же жестоко наказывают героя миниатюры? Дело в устройстве османского права. Империя жила не только по ханафитскому мазхабу — одной из четырёх главных правовых школ ислама, — но и по султанскому кануну, то есть административно-уголовным уложениям. В этом мире сосуществовали «хадд» (строгие наказания из Корана) и «та’зир» (наказания на усмотрение судьи или власти).
Ханафитские богословы не приравнивали однополый акт, или ливат, к обычной зине. Он не подпадал под хадд-преступления со смертной казнью. Но это не значит, что при Атаи его не наказывали: уже в султанском кануне 16 века, действовавшем при Сулеймане Великолепном, за ливат взимали денежные штрафы, а кади мог дополнительно назначить та’зир — побои, тюрьму или публичное посрамление.
На практике власти особенно вмешивались тогда, когда дело становилось публичным и нарушало общественный порядок. Государство редко вмешивалось в частную жизнь за закрытыми дверями, но демонстративный скандал или жалоба соседей уже могли привести к наказанию.
Соседи не стали ждать официального суда. Люди ворвались в дом и как бы отдёрнули ширму, за которой двое мужчин занимались любовью. Художник подчеркнул это визуально: на миниатюре огромный красный занавес буквально разрезает композицию пополам, отделяя «тайное» от «явного». Его отдёргивание становится метафорой моментальной потери лица («намус»).
Иллюстрация показывает процедуру «тешхира» — формализованного выставления напоказ. Главная сила тешхира заключалась в зрителях. Без осуждения толпы наказание не работало.
Удивительная деталь рисунка — музыканты. Преступника поймали под бой барабанов и звуки зурны (восточного духового инструмента). Обычно эта музыка звучала на весёлых свадьбах или во время маршей элитной пехоты — янычар. Здесь же инструменты радости стали орудием пытки. Шум дезориентировал человека и созывал зевак и всех соседей.
Атаи передаёт напряжение этой сцены в стихах. Сначала соседи готовят засаду:
«Тут же они приводят нескольких музыкантов и прячут их за занавесом».
(Bir niçe mehter getürürler hemân
Perdenüñ ardında iderler nihân)
Затем они ждут в тишине:
«Они стоят в полной тишине, держа зурны наготове».
(Zurnaları elde tururlar hamûş)
И вдруг тишину взрывает музыка позорной процессии:
«Оглушительный грохот барабанов и вой труб».
(Tantana-i tabl u dem-i kerre-nây)
«И они сделали его посмешищем всего города, ведя в позорном шествии,
Оголив его зад, под звуки барабанов и зурны».
(Şöhre-i şehr itdiler alay ile
Götin açup tabl ile sürnây ile)
Комичный эпизод из поэмы «Дыхание цветов»
На второй миниатюре однополый контакт становится не поводом для суда, а материалом для лёгкой городской комедии.
На листе 56a нарисована сцена «Двое мужчин, застигнутые вместе в постели». Это другая история из той же поэмы. В богатом доме гости внезапно находят двух мужчин в одной кровати.
Художник передал момент неловкости и комичного разоблачения. Обратите внимание на фигуру мужчины со свечой на переднем плане. Свеча в его руке становится и той самой «искрой», от которой сейчас разгорится скандал, и светом, который освещает застигнутых любовников, создавая эффект внезапного разоблачения.
Атаи обожал такие забавные казусы. На соседней странице рукописи есть похожий эпизод. Там домашний баран врывается в комнату к гулящему мужу и любовнице и выталкивает их прямо к ничего не подозревающей жене.
Османская смеховая культура, например, народный теневой театр Карагёз, обладала уравнивающим эффектом. Как отмечает историк Дрор Зеэви, смех сбивал пафос с религиозных авторитетов. Он показывал, что все люди одинаково слабы перед страстями.
Атаи делает то же самое. Он уравнивает однополую эротическую интрижку с обычной гетеросексуальной изменой. В его поэме они смешны в равной мере.
Поэт смотрит на героев с иронией, но оправдывает их внезапным чувством:
«Стоит клинку любовной тоски коснуться тебя
Даже каменное сердце начинает высекать искры».
(Tîğ-ı gam-ı 'ışk dokunsa yine
Seng ise de dil olur âteş-zene)
«Любовь — это эликсир для тела
Любовь — это зеркало, открывающее истину».
('Işkdır iksîr-i berâ-yı vücûd
'Işkdır âyîne-güşâ-yı şühûd)
В последнем двустишии Атаи мастерски использует метафору «зеркала» (âyîne) и «созерцания/истины» (şühûd), характерную для классической турецкой лирики. С одной стороны, он пародирует высокий суфийский слог, где любовь выступает зеркалом божественной истины. С другой — резко опускает эту метафору на сугубо бытовой уровень: в комичном контексте «зеркало любви» буквально выставило на всеобщее обозрение тщательно скрываемую тайну двух любовников.
Духовная любовь в поэме «Семь историй»
На листе 127a находится третья гомосексуальная миниатюра, иллюстрирующая эпизод из поэмы «Семь историй» (Heft Hân). Она называется «Царь смотрит на портрет своего сына и его наставника, который в него влюбился».
Сюжет таков: мудрый наставник (лала) воспылал тайной и запретной страстью к своему ученику-принцу. Не имея смелости открыться в реальности, он нанимает художника и просит написать портрет, где он запечатлён с принцем в нежных объятиях.
В итоге картина оказывается повешенной на дереве в саду. В этот момент царь (отец принца), выглядывая из окна своего павильона, замечает портрет. Художник настолько точно передал взгляды и чувства, что правителю без слов становится ясна тайная страсть наставника.
Текст над миниатюрой, написанный элегантным почерком насталик, иронично описывает, как картина выдала секрет:
«...став явным [проявившись] на холсте,
Она раскрыла тайну влюбленного.
Изображение поцелуя и объятий с возлюбленным...
Именно так показывает [всю правду] эта безжизненная картина».
(...safha üzere hüveydâ
Eyledi keşf-i râz-ı aşk-bâz
Resm-i bûs u kenâr-ı cânâne
Şöyle gösterir nakş-ı bî-cân)
Стихи Атаи здесь подчёркивают парадокс: «безжизненный портрет» (nakş-ı bî-cân), написанный кистью художника «волосок к волоску», оказался самым громким доносчиком.
Исследователь османской литературы Селим Куру объясняет, что в османской культуре существовало два разных словаря для описания таких отношений. Первый термин — «махбуб-перест» (поклонник возлюбленного). Это интеллектуал, который любуется красотой юноши, но не опускается до физического обладания. Такая любовь требовала огромного самоконтроля. Она выражалась в утончённой поэзии.
Второй термин — «гулам-паре» (одержимый мальчиками). Это презрительное слово для тех, кто срывался в плотские утехи и терял лицо.
Литература и источники
- Walter G. Andrews, Mehmet Kalpaklı. The Age of Beloveds: Love and the Beloved in Early-Modern Ottoman and European Culture and Society. 2005.
- Tunca Kortantamer. Nev’î-zâde Atâyî ve Hamse’si. 1997.
- Muhammet Kuzubaş. Nev’izâde Atâyî’nin Nefhatü’l-Ezhâr Mesnevisi. 2005.
- Muhammet Kuzubaş. Within the context of sociological criticism theory, a literary work from the 17th century; Nefhatü’l-Ezhâr. (Technium Social Sciences Journal). 2020.
- Günsel Renda. An Illuminated 18th-Century Ottoman Hamse in the Walters Art Gallery. (Journal of the Walters Art Gallery). 1981.
- Şerife Yalçınkaya. Nev’î-zâde Atâyî’nin Nefhatü’l-Ezhâr Mesnevisindeki Mevsimler Hikâyesi. (Turkish Studies). 2018.
- Khaled El-Rouayheb. Before Homosexuality in the Arab-Islamic World, 1500–1800. 2005.
- Dror Ze’evi. Producing Desire: Changing Sexual Discourse in the Ottoman Middle East, 1500–1900. 2006.
- Uriel Heyd. Studies in Old Ottoman Criminal Law. 1973.
- Elif Ceylan Ozsoy. Decolonizing Decriminalization Analyses: Did the Ottomans Decriminalize Homosexuality in 1858? (Journal of Homosexuality). 2020.
- Selim S. Kuru. Desire Before Sexuality: An Interview. (JHI Blog). 2026.
- Walters Art Museum. Описание манускрипта W.666 (1721 год) и листов 51b, 56a, 57b, 59a, 127a.
🇹🇷 ЛГБТ–история Турции
