Что древние греки писали о гомосексуальности древних персов — и насколько это правда

Современные понятия «гомосексуальность» и «гетеросексуальность» сформировались в европейской медицинской науке к концу 19 века. К древним обществам они неприменимы. В античном мире сексуальные отношения определялись не полом партнёра, а социальным статусом, возрастом, распределением власти и разделением активной и пассивной ролей.

Для понимания того, как древние общества представляли чужую сексуальность, полезен имагологический подход — изучение того, как одна культура описывает и конструирует образ «другого». Для мира Древней Греции таким «другим» была Персия времён династии Ахеменидов — империя от берегов Эгейского моря до долины Инда, от Египта до Центральной Азии, цивилизационный антипод раздробленной и демократической Эллады.

Греческие историки, философы и путешественники оставили обширный, но противоречивый корпус текстов о нравах, обычаях и повседневной жизни персов. Вопросы пола, гендерных ролей и гомоэротических практик занимали в этих описаниях заметное место.

Одни авторы утверждали, что персы переняли традицию однополой любви у самих греков. Другие настаивали, что подобные отношения существовали на Востоке издавна, принимая специфические формы — например, сексуальное использование кастрированных рабов-евнухов.

Степень достоверности этих свидетельств — предмет долгих споров. Были ли они отчасти правдивой этнографией — или кривым зеркалом, в котором отражались страхи, идеалы и внутренние конфликты самих эллинов.

Греческая модель однополой любви

Прежде чем анализировать греческие тексты о персидской сексуальности, нужно понять саму греческую модель. Взгляд на чужака невозможно объяснить, не зная, как культура оценивает себя.

В древнегреческом обществе мужская гомосексуальность развивалась преимущественно в форме педерастии — социально одобряемых и асимметричных по возрасту отношений между взрослым гражданином (эрастом, «любящим») и свободным юношей-подростком (эроменосом, «возлюбленным»). Эта практика не была маргинальной: она была вплетена в ткань социального и политического воспроизводства элиты.

Зрелый мужчина, обладавший жизненным опытом и политическим весом, брал под покровительство юношу из своего — как правило, аристократического — круга. Педерастия считалась благородным институтом, воспитывающим мужество.

При этом система имела жёсткие границы. Пассивная роль для взрослого гражданина стигматизировалась. Юноша, у которого начинала расти борода, должен был перейти в статус эраста или прекратить подобные отношения, вступив в брак с женщиной для продолжения рода. Взрослый мужчина, позволявший проникать в себя, подвергался общественному презрению, обвинялся в женственности и мог потерять политические права.

С этим багажом — где мужская любовь ассоциировалась с аристократизмом, гражданской свободой и воинской доблестью, но строго регламентировалась по возрасту и ролям — греки обратили взгляд на Персию.

В империи Ахеменидов политическая и социальная реальность была устроена иначе. У персов не было независимых граждан: все, включая высшую знать, считались «рабами» Царя Царей. У них не было полисных гимнасиев с культом обнажённого мужского тела. Их религия, зороастризм, постулировала иные взгляды на ритуальную чистоту. На стыке этих двух несовместимых миров и возникли тексты, дошедшие до нас.

Геродот: «от греков они научились»

Самое раннее свидетельство о персидской сексуальности принадлежит Геродоту Галикарнасскому (5 век до нашей эры). В «Истории», описывая обычаи персов накануне греко-персидских войн, Геродот отмечает их склонность к перенятию чужих традиций: персы носят мидийскую одежду, считая её красивее своей, используют египетские панцири в бою. Затем он делает заявление:

«Персы предаются всевозможным наслаждениям и удовольствиям по мере знакомства с ними. Так, они заимствовали от эллинов любовное общение с мальчиками. У каждого перса много законных жен, а, кроме того, еще больше наложниц» (1.135).

Утверждая, что Персидская империя заимствовала практику однополой любви именно у греков, Геродот ставит эллинскую цивилизацию в позицию культурного донора. Педерастия в этой логике — это признак высокой культуры, элитарная практика, которую варвары сочли нужным и престижным перенять у просвещённых эллинов.

Этот тезис вписывается в общую теорию Геродота о развитии персидского государства. Он прослеживает путь персов от суровых горцев времён Кира Великого до утопающей в роскоши знати времён Ксеркса. Заимствование иностранных обычаев, включая эротические, выступает симптомом отхода от первоначальной суровости нравов.

Современные историки и исследователи Древнего Востока считают это заявление сильным искажением и классическим примером эллиноцентричной проекции — перенесения собственных представлений на чужую реальность.

Гомосексуальные практики, в том числе отношения между взрослыми мужчинами и юношами, были известны на Ближнем Востоке задолго до того, как персы вступили в контакт с греческим миром на побережье Малой Азии. Упоминания о мужской проституции, гомоэротических культах и однополых контактах встречаются в месопотамских текстах, ассирийских законах и египетских папирусах. Идея о том, что персы дожидались прибытия греков, чтобы узнать о возможности однополых связей, не выдерживает критики.

Геродот, будучи греком, не мог или не хотел признать независимое развитие сложных сексуальных институтов в другой культуре. Он увидел у персидской аристократии нечто, напоминающее греческую педерастию, и приписал этому явлению эллинское происхождение.

Плутарх: сексуальное использование евнухов у персов

Утверждение Геродота не осталось без ответа. Несколько столетий спустя его оспорил Плутарх Херонейский (1–2 века нашей эры), один из виднейших биографов и философов Римской империи, грек по происхождению.

Плутарх, платонист и патриот Эллады, написал полемический трактат «О зломыслии Геродота». В нём он обвиняет предшественника в симпатиях к варварам (называя его «филобарбаром») и систематическом принижении подвигов греков.

В рамках этой полемики Плутарх обращается и к пассажу о происхождении гомосексуальности в Иране. Он отвергает идею Геродота о заимствовании и утверждает:

«Геродот продолжает в том же духе: «Персы имеют общение с мальчиками; они научились этому от эллинов». Но как возможно, что этой наукой персы обязаны грекам, как учителям, если (в этом согласны почти все) обычай оскоплять мальчиков установился у них задолго до того, как они впервые выплыли в Эллинское море?».

В качестве доказательства (глава 13 трактата) Плутарх приводит персидский обычай кастрации мальчиков, который, по его мнению, существовал издавна и имел сексуальную подоплёку.

Аргументация Плутарха открывает ещё один слой античной имагологии, не менее предвзятый, чем подход Геродота. Если Геродот стремился «эллинизировать» персидские элиты, то Плутарх, напротив, подчёркивает их изначальную инаковость, укоренённую в насилии и деспотизме.

Для свободного грека классической эпохи кастрация была чудовищным преступлением — актом унижения, лишающим человека мужской сути и права на участие в жизни полиса. Связывая персидскую гомосексуальность исключительно с евнухами, Плутарх воспроизводит привычный для греков образ: Восток как царство извращённой роскоши и жестокости, где владыки калечат тела подданных ради удовлетворения похоти.

Современная историческая наука рисует другую картину. Труды историка-ахеменидоведа Пьера Бриана (Pierre Briant), автора «От Кира до Александра: История Персидской империи», показывают, что античные представления о персидских евнухах как изнеженных сексуальных рабах неверны.

В Ахеменидской империи, как и в предшествовавшей ей Ассирийской, евнухи были элементом государственного управления. Оскопление служило не эротическим, а политическим целям. Евнухи занимали высокие посты в администрации, возглавляли армии, управляли провинциями и были ближайшими доверенными лицами царя. Их преимущество перед обычной аристократией заключалось в абсолютной лояльности: евнух не мог зачать детей, не мог основать собственную династию и передать власть по наследству, а значит, у него не было мотива для узурпации трона.

Бриан и другие исследователи указывают, что при дворе существовало несколько категорий евнухов. Помимо физически оскоплённых слуг были высокопоставленные сановники из числа персидской знати, носившие этот титул как почётный ранг, не связанный с кастрацией. Например, Багой при Артаксерксе III занимал пост визиря и обладал такой властью, что, по словам Диодора Сицилийского, фактически управлял империей.

Утверждение Плутарха о том, что персы издревле кастрировали мальчиков специально для гомосексуальных контактов, — плод эллинистических и римских страхов и непонимания того, как работала ближневосточная бюрократия.

Платон: любовь между мужчинами как политическая угроза тирании

Тема персидской гомосексуальности получает политический смысл в трудах Платона. Он обращается к образу Персии для решения проблем политической философии: отношение власти к любви между мужчинами становится для него индикатором характера государственного строя.

Ключевое высказывание содержится в диалоге «Пир» (Symposium). В центре диалога — состязание афинских интеллектуалов: Сократа, комедиографа Аристофана, полководца Алкивиада и других, произносящих хвалебные речи в честь Эроса. В речи Павсания проводится анализ законодательного регулирования педерастии в разных государствах (182b–c).

Павсаний утверждает, что в Ионии (греческих городах Малой Азии) и во многих других местах, находящихся под властью варваров (то есть персов), педерастия строго осуждается и запрещена. Платон вкладывает в уста героя объяснение причин этого запрета:

«… в Ионии же и во многих других местах, повсюду, где правят варвары, это считается предосудительным. Ведь варварам из-за их тиранического строя и в философии, и в занятиях гимнастикой видится что-то предосудительное. Тамошним правителям, я полагаю, просто невыгодно, чтобы у их подданных рождались высокие помыслы и укреплялись содружества и союзы, чему наряду со всеми другими условиями очень способствует та любовь, о которой идет речь».

Для Платона любовь между мужчинами связана с вопросом о свободе и гражданской солидарности. В его понимании Эрос — не просто плотское влечение, а сила, способная вдохновить человека на мужество, презрение к смерти и стремление к истине. Романтическая и сексуальная привязанность между мужчинами порождает солидарность, которая опасна для тирании: любовники готовы пожертвовать жизнью друг за друга и не потерпят несправедливости.

Персия в этой модели — абсолютная тирания, основанная на страхе и разобщённости подданных. Власть опасается Эроса, потому что сильные личные связи делают людей смелее и самостоятельнее. Запрещая гомосексуальные связи среди покорённых народов, деспот лишает их способности к сопротивлению.

Современные историки обращают внимание на тонкую деталь в тексте Платона: персы запретили педерастию для своих подданных. Это косвенно подразумевает, что сами правители и высшая аристократия, возможно, не отказывали себе в этой практике. Запрет выступал не как универсальная моральная норма, а как политический инструмент контроля: благородная любовь — привилегия господ, недоступная рабам.

Секст Эмпирик: «у персов в обычае»

Ещё один ракурс появляется столетия спустя в трудах философа и врача Секста Эмпирика (рубеж 2–3 веков нашей эры). Секст Эмпирик был представителем пирронического скептицизма — направления, утверждавшего, что истина непознаваема, а любые догматические суждения ведут к смятению разума.

В труде «Три книги Пирроновых положений» Секст Эмпирик применяет метод антитез: чтобы доказать, что ни одно моральное утверждение не является абсолютным, он противопоставляет обычаи одних народов законам других. В первой книге (параграф 152) он пишет:

«Далее, противопоставляем обычай остальному, например закону, говоря, что у персов существует обычай мужеложства, а у римлян так поступать запрещено законом».

К этому свидетельству историки призывают подходить с осторожностью. Секст Эмпирик не писал этнографический трактат об Ахеменидской империи — она прекратила существование за пять веков до его рождения, разгромленная армией Александра Македонского. Секст действовал как философ-полемист, использующий стереотипы для аргументации.

Возможно, его утверждение опиралось на реалии парфянского или раннесасанидского Ирана, с которыми Римская империя вела постоянные войны. Но вероятнее, философ просто воспользовался традицией, заложенной Геродотом.

В греко-римском интеллектуальном арсенале образ Востока был двойственным: обитель суровых деспотов, запрещающих любовь (по Платону), и одновременно — царство вседозволенности (по Плутарху). Секст Эмпирик выбрал ту грань мифа, которая лучше подходила для его аргумента: показать консервативным римлянам и грекам своего времени, что их нормы не являются универсальным законом природы, ведь персы смотрели на это иначе.

Сам факт того, что топос о «персидской толерантности» мог циркулировать в интеллектуальной среде поздней античности как нечто само собой разумеющееся, показывает, насколько греческие литературные проекции оторвались от исторической основы.

Другие античные источники

Помимо четырёх основных авторов, тема персидских нравов и сексуальности затрагивалась и в других греческих текстах.

Эсхил в трагедии «Персы» (472 год до нашей эры) не упоминает гомосексуальность, но именно он заложил в греческом сознании устойчивый стереотип об изнеженности персов. Его персидские мужчины — «изнеженные дети роскоши».

Ксенофонт в «Киропедии» приводит сатирический эпизод о персидском военачальнике Самбавуле, который завёл себе юношу-фаворита «на греческий манер». На вопрос, не перенял ли он греческий обычай, Самбавул отвечает:

«Клянусь Зевсом, — отвечал Самбавл, — мне доставляет удовольствие видеть его и быть рядом с ним» (Киропедия, 2.2.28).

Эпизод выдержан в ироничном тоне: грек Ксенофонт описывает перса, подражающего грекам. Это подтверждает, что тезис Геродота о заимствовании активно циркулировал в греческой литературе 4 века до нашей эры.

Ктесий Книдский, греческий врач, служивший при дворе Ахеменидов, написал труд «Персика» (дошедший до нас во фрагментах и пересказах). Ктесий не фокусировался на теме гомосексуальности, но именно он ввёл в греческую литературу мотив могущественных дворцовых евнухов, имеющих исключительный доступ к царю.

В сохранившихся фрагментах упоминаются евнух Артоксар, «пользовавшийся большим влиянием при царе», и Багапат, «контролировавший доступ во внутренние покои дворца». Этот мотив впоследствии стал фундаментом для эротизированных стереотипов о персидском дворе — стереотипов, которые позже использовал Плутарх.

Афиней в многотомном произведении «Пир мудрецов» (рубеж 2–3 веков нашей эры) воспроизводит идею Геродота:

«И персы, по утверждению Геродота, переняли у греков этот обычай» (Deipnosophistae, 13.603a–b).

Историческая реальность: зороастризм и двор Ахеменидов

Современные исследования позволяют сопоставить греческие описания с тем, что известно о реальном Древнем Иране.

Господствующей религией иранских народов был зороастризм (маздеизм) — дуалистическая система, основанная на космическом противостоянии творца всего благого Ахура Мазды и духа разрушения Ангра-Майнью. Ранний зороастризм известен преимущественно по «Авесте» — священному своду текстов, складывавшемуся на протяжении многих веков. И здесь обнаруживается резкий контраст с греческими представлениями о персидской толерантности. Зороастрийские тексты демонстрируют бескомпромиссную нетерпимость к мужской гомосексуальности, в особенности к анальному сексу.

Главный источник этих предписаний — Вендидад (Видевдат), свод религиозно-юридических норм, направленных на поддержание ритуальной чистоты. В зороастрийском праве того периода не существовало различия между гомосексуальным и гетеросексуальным анальным контактом: оба рассматривались как осквернение и строго карались. Помещение семени, символизирующего жизнь и творение, в прямую кишку, ассоциирующуюся с грязью и смертью, воспринималось как космическое преступление — бесплодное растрачивание божественной энергии в пользу демонов.

Как примирить эту ортодоксию с фактами гомоэротического поведения персидских элит, описанными греками? Историки предлагают несколько объяснений.

Хронологический фактор. Вендидад написан на младоавестийском языке, но дошедший до нас текст был окончательно скомпилирован лишь в парфянскую или сасанидскую эпоху, спустя столетия после падения Ахеменидов. В Гатах — древнейшей части Авесты, приписываемой самому пророку Заратуштре, — столь явных проклятий в адрес гомосексуальности нет. Некоторые исследователи предполагают, что в культуре ранних кочевых иранских племён (скифов, бактрийцев) могли существовать толерантные практики, включавшие шаманов-андрогинов (энареев), о которых упоминал и Геродот.

Фактор имперской практики. Ахеменидская Персия была мультикультурным конгломератом. Цари Царей не навязывали единый кодекс или религиозные догмы подданным — от Вавилона до Египта. Религиозный идеализм жрецов-магов, хранителей ритуальной чистоты, часто расходился с прагматикой двора. Персидская аристократия, правившая в западных сатрапиях (Лидия, Иония), находилась в тесном контакте с греческой культурой. Историки полагают, что в этих элитарных кругах греческие концепции любви между мужчинами могли оказывать реальное влияние на поведение персидских вельмож, которые перенимали формы гомоэротического выражения, игнорируя суровые предписания Вендидада.

Когда греки описывали персидскую толерантность, они, вероятно, наблюдали жизнь этой тонкой прослойки космополитичной знати, а не повседневность ортодоксального персидского крестьянина.

Показательно, что позднеантичные авторы, писавшие уже о парфянском и раннесасанидском Иране, рисуют совершенно иную картину. Римский историк Аммиан Марцеллин (4 век нашей эры) категорично утверждал:

«Большинство из них безмерно преданы любострастию и едва довольствуются множеством наложниц; от отношений с мальчиками они свободны» (Res Gestae, 23.6.76).

Ему созвучен сирийский мыслитель Бардесан (2–3 века нашей эры), чьи наблюдения дошли до нас через «Книгу законов стран» и в цитатах Евсевия Кесарийского:

«За Евфратом, идя на восток, тот, кого заклеймят вором или убийцей, не слишком этим задет; но если человека заклеймят мужеложцем, он мстит вплоть до убийства обвинителя».

В этих поздних свидетельствах, вероятнее всего, отражается уже не двусмысленная реальность Ахеменидского двора, а строгая зороастрийская мораль парфянского и сасанидского времени. В эпоху Сасанидов (3–7 века нашей эры), когда зороастризм стал жёсткой государственной религией, началось систематическое и повсеместное преследование гомосексуальности.

Греческие тексты как зеркало эллинских предрассудков

Попытка реконструировать интимную жизнь древних персов исключительно через тексты их западных соседей и политических противников требует строгого критического анализа. Греки смотрели на персов сквозь призму полисных предрассудков, собственных идеалов маскулинности и страха перед утратой свободы.

Каждый из рассмотренных авторов преследовал собственные цели. Геродот утверждал культурное превосходство эллинов. Эсхил рисовал образ изнеженного варварства. Ксенофонт иронизировал над подражанием. Плутарх подчёркивал жестокость персов. Ктесий населил литературу могущественными евнухами. Платон использовал Персию как удобный образ для противопоставления свободе. Секст Эмпирик иллюстрировал относительность морали. Афиней компилировал чужие тезисы в развлекательный трактат. Ни один из них не ставил задачу объективного описания чужой культуры.

Современная наука, опираясь на археологию и иранистику, позволяет очистить картину от наслоений мифа. И тогда вместо карикатурного «царства порока» или «колыбели толерантности» проступает живое и противоречивое общество, где строгая зороастрийская ортодоксия сосуществовала с прагматизмом двора, а космополитичная знать жила иначе, чем предписывали жрецы.

Подпишитесь на наш канал в Телеграме!